Эра цепей

И дело тут было не в грязи, забившейся под ногти или разбитых костяшках — само строение рук говорило о том, что они никогда не держали ничего тяжелее столовых приборов. Это было непривычно для той, чья одежда вечно пахла канифолью и жженым припоем, а пальцы годами не были в полном составе здоровыми и целыми, без царапин, ожогов и заусениц.

— Т-так… — стуча зубами, обратилась она к спутнику. — Ты — Ар, да?

— Ага. — коротко буркнул в ответ кардиец.

Обстановка для знакомства была, мягко говоря, странноватая.

Пришлось остановиться на привал за холмами, сделав крюк, не уходя в поля, куда изначально кардиец тащил изможденную девушку. Нужно было обсохнуть и передохнуть, прежде чем двинуться дальше, и теперь это понимал даже он.

— А что это значит? Ну, твое имя, — большие, янтарные глаза бесстыдно пялились на вытянутое, жилистое тело, туго обтянутые сероватой кожей мышцы. Обстановка была неловкой именно потому, что всю одежду после реки нужно было просушить.

— “Десять”. — все так же нехотя отвечал он.

— Десять? Как…

— Прекращай, — грубо оборвал ее на полуслове мужчина, проверяя, высохла ли подвешенная над небольшим костром рубаха. — Надо будет — спросишь у своего учителя, или кто там у тебя. Я не собираюсь тратить время на разговоры с избалованной белоручкой, и тебе советую не тратить время и силы на меня. Уяснила?

От такого внезапного, однозначного отказа, Люба даже немного опешила. Еще несколько секунд она могла лишь удивленно хлопать густыми ресницами, уставившись на кардийца, а затем, резко встав и схватив плащ с веревки, натянутой над костром, укуталась в него и возмущенно воскликнула:

— Вот поэтому тебя, засранца, и выгнали! — оскорбление пришлось взять из русского языка, память никак не хотела подкидывать нечто похожее из местного лексикона.

— Посмотрите-ка на меня, я крутой, как яйца, молчаливый и загадочный. Дурак ты, Ар, и ведешь себя как подросток в трудном возрасте.

Кардиец снял маску. Лицо перечеркнула кривая линия улыбки, обнажились острые зубы.

Он тихо посмеивался, и от этого у самых уголков глаз стали глубже лучистые морщинки. Облизнув сухие губы, он негромко добавил:

— Проворачивали б тебя, взрослую, уже на десятом гухе, если б не была такая ценная. Не думай о себе слишком много, а обо мне — тем более. Отведу тебя к Кольцу, мне за тебя заплатят местные богатеи, а там ты уже перестанешь быть моей проблемой. Все.

Крохотный огонек догорал, трещали последние брошенные в очаг ветки.