Граф Лазарев. Том III

Сотрешь, вечером домой соберешься, на улицу выйдешь, а там опять, спасу от него нет.

— Это хорошо, — улыбнулся я. — Пожалуй, я его тут подожду. Хочу, так сказать, проучить паршивца лично.

Ждать пришлось не слишком долго. Когда время подошло к обеду (которого в типографии у нас, само собой, не было), я заметил за окном какое-то движение.

Чумазый паренек осторожно подошел к печатному дому и огляделся по сторонам. С минуту постоял и, убедившись, что все чисто, быстро достал из-за пазухи кусок угля и принялся разрисовывать стену.

Я на цыпочках подошел к двери, которая была предусмотрительно приоткрыта. Понаблюдал немного за тем, как на нашей стене появляется очередной обладатель исполинского достоинства, а затем резко выскочил и схватил паршивца за ухо.

— Ай, больно! — завопил тот.

— Мне тоже больно. У меня душа болит, когда поганят стены моей собственности. — Я кивнул на незаконченный шедевр. — А ну пошли внутрь.

Схватив мальчишку еще и за руку, чтобы не удрал, я втащил его в здание типографии и захлопнул дверь.

— Попался, скотиненок мелкий! А ну сымай портки, я тебе сейчас ремня всыплю. Будешь знать, как стены поганить.

— Да ладно, Ефим, не трогай его. — Я остановил праведный гнев редактора, который и правда принялся вынимать из штанов ремень. — И так в тюрьме получит по первое число.

— В тюрьме? — Глаза паренька стали круглыми, как блюдца. — Да за что ж в тюрьму-то?!

— Как за что? — удивился я. — За оскорбление Его Величества и порчу чужого имущества.

На мгновение в глазах мальца отразился страх, а потом он плотно сжал губы.

— Ну и пусть. Я готов погибнуть за идею!

— А в чем идея-то? — осведомился я. — В разрисовывании стен человечками с большими баклажанами?

— Император Романов — тиран и деспот, и люди должны об этом узнать. Пусть я погибну, но погибну ради блага народа!

— Чем тебе Император не угодил? Вполне приятный человек, — удивился я.

— Он деспот и тиран, — упрямо повторил малец, очевидно, на случай, если с первого раза я не понял. — Да здравствует демократия!

— А ну не ругайся в печатном доме, паршивец! — возмутился главный редактор. — Где ж ты таких слов набрался? Рот бы тебе прополоскать!

— Все в порядке, демократия — нормальное слово, — успокоил я Ефима.

— А я уж подумал, какая болезнь срамная. Звучит похоже.