Я уже князь. Книга XIX

Петр поскользнулся и заскользил по палубе.

– Ха, тварина, думаешь меня сожрать? Я сам тебя сожру! – он достал из-за спины два кинжала и сгруппировался, как на водных горках, готовый проскользнуть в горло чудовищу и там устроить месилово. Но раньше в глотку закатился маленький предмет с выгравированными буквами “Шарик Игоря”.

Через мгновение он раскрылся, и из пасти появились куда большие щупальца. Они буквально вывернули чудище наизнанку.

– Игорь! – обрадовался Нахимов при виде кракена. Воткнув кинжал в пол, адмирал задержался на палубе.

Когда он встал на ноги, все стояли и хлопали глазами, наблюдая, как огромный кракен аккуратно выравнивает китайский корабль и подплывает к причалу, глядя на Петра большими глазами-бусинками.

– Ну ты заслужил много черной икры! – улыбнулся Петр, погладив щупальце питомца своей дочери. Потом убрал улыбку и повернулся к представителям. – Н-да, господа. Так мы с вами ухи не сварим…

***

Московское поместье Рода Кузнецовых.

Богатырев… Влиятельный мужик, и не только в столице.

Надя сказала по телефону, что такого поля ягоды лучше собирает Островский. Я позвонил ему.

– Ох, Михаил, серьезного человека вы затронули! – сказал Николай Романович. – Боюсь, если вы влезете в это дело, он вам серьезно навредит.

– Никому он не навредит! – угрожающе произнес я.

Мы составили небольшой план, чтобы понять, как он будет действовать. Пока результаты были скудны даже с учетом Лоры.

– Михаил… Ваша светлость… – вздохнул Островский. – Вы не перестаете меня удивлять. Только я подумаю, что ну все, хуже быть не может, как вы объявляете войну двум князьям! Ну ладно, молодцы, справились с ними и отхватили целый Сахалин с его ископаемыми и тайнами. И вот я выдохнул! Все, куда уж безумнее? Но нет! Вы решили конфликтовать с Богатыревым!

– Николай Романович, в двух словах: кто он, где живет и что может?

Я не стал вступать в полемику – времени не так уж и много.

– Живет в центре Москвы на Тверской. Там у него целый этаж выкуплен. Помимо работы о нем ничего неизвестно, – словно читая с бумажки, проговорил Островский. – Психологический портрет: суровый, грубый, я бы даже сказал, военный дядька. В свое время отличился в закрытии прорывов.