Я попал, в БояръАниме?

Сам угол не виден, он закрыт плоскостью красивого камина богато украшенного барельефами зверей и повителью Зарийского колокольчика.

Над камином, вернее над резной каменной полкой, сколько Нэд себя помнил, всегда висел семейный портрет. С изображением деда, сидящего в массивном кожаном кресле с резной отделкой, со стоящей рядом и обнимающей его бабушкой и молодыми отцом с дядей, и тёткой.

Последнюю Нэд никогда лично не видел, впрочем, как и деда.

Всё старшее поколение рода Ровергров с задумчивым вниманием смотрело с картины на большой стол в середине столовой.

Дерево у столешницы тёмное и всегда натёрто до блеска, на столько, что отражает огонь камина и весящий над ним общий семейный портрет.

В столовой вокруг стола всегда стоят мощные деревянные стулья с тонкой и затейливой фрактальной резьбой. А мягкая, ярко красная обивка у седушек и высоких спинок стульев, буквально зовёт присесть на них.

Паркетный пол так же хорошо натёрт и блестит как столешница тёмным отполированным деревом.

Пол, гармонично по цвету переходит на отделанные камнем открытые площадки в саду.

На каждой из этих площадок стоят небольшие столики с уютными и затейливо плетёными креслами. Тут, под заливистое пение садовых птиц, проходят наименее формальные из родовых приёмов.

Левая и правая из открытых в сад площадок, отличаются отсутствием и наличием беседки с обвитой родовым плющом крышей. А также размерами и общей вместимостью.

Спустившись на первый этаж, а перед этим пройдя сквозь бесконечные анфилады коридоров, я обновлённым взглядом осматривал столовую.

И внутренне соглашался с памятью Нэда.

Помещение впечатляло, не только монументальностью стола, но и впечатлением от величия рода, а также ощущением родного домашнего уюта.

Собравшиеся члены рода особо не ждали моего прихода, а некоторые уже даже обедали, расположившись кто где.

Отец что-то перекусывал на левой площадке.

Полуразвалившись в любимом кресле, обложившись морем подушек, он аккуратно вкушал из блюда, которое держал на весу в одной из рук.

Компанию ему составлял личный секретарь — Стеос. Он сидел напротив отца и интенсивно жестикулируя своими сухощавыми руками, что-то с энтузиазмом ему рассказывал.

Судя по поведению и бурным эмоциям секретаря, повязанного клятвой крови, отца был полон энтузиазма, да и настроение у него на подъёме.

С права в беседке пила горячий шойх, Сейлория Эбкхол Ровергроф — родная мать Лириви.