Хладнокровный ублюдок, яростно рвущий аристократов

Она может спасти от смерти, от любой. И мне в голову пришла самая безумная идея из всех возможных.

— Я сам буду решать, кто я, — сказал я, а затем приставил пистолет к виску и нажал на спуск.

Темнота вокруг меня казалась такой густой, что можно было намазывать её на хлеб. И вместе с этим я ощущал приятное тепло, сравнимое с тем, когда ты после морозного дня забираешься под плед с кружкой горячего какао. Мне было комфортно и хорошо. За исключением того, что я не видел даже собственных рук.

И я ощущал чьё-то присутствие.

— Ха-ха-ха-ха! Ты насмешил меня, смертный! — пророкотал голос из тьмы.

Звучал он сразу со всех сторон. А может быть, прямо внутри моей головы.

— Надо же! Сколько я видел, как используют мои подвески, но никто ещё не додумался использовать её для самоубийства! — задыхаясь от смеха, продолжал голос. — А ведь кто-то ради этой подвески отдал свою жизнь!

— Жизнь? — не понял я.

— Конечно! Ведь если где-то прибыло, то где-то и убыло, верно? — сказал голос.

— Кто ты такой? — спросил я. — Где я?

— Я? Тот, кто наблюдает за своей маленькой песочницей и забавляется, глядя на маленьких смертных, копошащихся в ней, — сказал голос. — А ты… Ты пока лежишь с простреленной головой на дороге, пока Пётр Воронцов рвёт и мечет от злости. Это выглядит… Довольно смешно.

— Бог? — спросил я.

— Называй как хочешь. Мне плевать, что вы там себе придумываете обо мне. Хотя та штука… Эти… С дуршлагами на головах… Смешная придумка, мне понравилась, — сказал он.

— Тогда я буду называть тебя жадным ублюдком, — процедил я. — Знал бы ты, сколько ночей я провёл в мольбах… Просил, умолял… Хоть чуточку, хоть капельку дара…

Голос вновь расхохотался от всей души.

— Дерзишь… Мне это нравится. Даже сейчас дерзишь. Хотя я ведь могу и не воскрешать тебя, а запереть на тысячу лет в измерении вечных мучений. Хочешь? Например, тебя будет душить лоза, — предложил голос.

— И что же в этом смешного? — хмыкнул я.

— Ничего, пожалуй… — согласился голос.

Немного неприятно было сознавать, что за каждым твоим действием всегда следит незримая сущность. Одно дело, когда тебе это говорят церковники и предлагают поверить на слово. И совсем другое, когда ты получаешь доказательства.

— Значит, возвращай меня, — потребовал я. — У меня остались кое-какие дела. Нужно вернуть должок кое-кому.