Вар'Кай I: Cтарейший из рода

Не губи! Доложи владыке сам! Ты на хорошем счету, он не станет снимать с тебя голову!

Я расслышал знакомый шелест покидающего ножны клинка, и почувствовал на лице жар. Головная боль уколола затылок и разлилась по макушке, я застонал и наконец смог поднять веки.

Надо мной стояло трое. Причём двое из них отступали от третьего. Все в накидках семьи Саминай. Огненной дерево распустило листья на орнаменте их хакамо.

— Он жив!

Счастью одного из Саминайцев не было предела. Оно и понятно, сообщать о смерти наследника рода, это означает заранее лишить себя головы.

Хотя постойте... наследника?

Среди этих троих, стоящих надо мною, был и тот, кого называли сэмпаем. Раскалённая магией катана в его руках мгновенно остыла, стоило ему провести рукой по её клинку. Длинноволосый и чернобровый, он убрал её в ножны одним слитным, обратным движением, и присел надо мной.

Его голос, отдающий лёгкой хрипотцой, был спокоен и размерен несмотря на напряжённую обстановку:

— Молодой господин, лекари уже спешат сюда, вам лучше не шевелиться.

Вы упали с огнегрива и приложились затылком о камень.

Сильная, но мягкая рука сэмпая уложила меня на землю. А у меня в голове царил полнейший раздрай. Молодой господин? Это я-то, столетний старик и вдруг молодой, да ещё и господин для одного из врагов? Упал с огнегрива? Ездового зверя с вечно горящих садов? Это было попросту невозможно, ведь я принадлежал к роду Вар’Кай и не один огнегрив не стал бы мне подчинятся.

Если только...

Воспоминания нахлынули на меня сплошным потоком.

Горящие слуги, обожжённая внучка и боль пробившая ладонь осколками раздавленной реликвии рода. Они сожгли нас всех. Детей, стариков и женщин.

Сожгли.

Мой стон был воспринят окружающими неверно. Оба златорясных засуетились. Один упав на колено, взял меня за руку, а второй принялся умывать лицо смоченной в воде тряпочкой. Сидящий тут же сэмпай нахмурился, но ничего не сказал. Я видел на его рубахе серебряный значок-заколку, изображающую катану и кулак.

Рядом со мной сидел мастер ближнего боя, способный сражаться как голыми руками, так и холодным оружием. И похоже он был учителем сопляка, в теле которого я оказался.

Я мало что мог разобрать, но сквозь раздирающую голову боль всё равно подмечал массу деталей. Мои руки были руками подростка. Голос — слишком тонок для взрослого. А тело слишком легко отзывалось на мою волю, что вкупе с отличным зрением и слухом, складывало мозаику предположений в цельную картину.