Нерушимый-2

— В гостишку хочешь? Девочки будут, выпивка, все, что хочешь.

— Шучу я, есть мне где ночевать. Пожрать бы.

— Понял. Сперва перекусишь, потом поговорим. — Он похлопал меня по спине.

И за это, и за интонацию базарного торговца, восхваляющего меня, как товар, хотелось врезать ему в морду. Не верил я ему ни на грош, но в чем-то он был прав: местные тигры и волки сожрут меня. Как и сам, будь он волк, тигр или шакал.

Но я, конечно же, сдержался, натянул на лицо улыбку. Спина начинала болеть от напряжения, скулы сводило от приклеенной улыбки.

По пути я невольно разглядывал публику в зале для избранных. Смотрел на этот лоск, на буржуазный налет, покрывший собравшихся, будто золотое напыление, и не понимал, как это уживается с портретами вождей, глядящих с картин с такой укоризной, словно их не пригласили за стол. И ведь уживается! И развивается, я бы сказал, неплохо. Как говорится, пусть цветут все цветы, но не в моем огороде. Есть светлая сторона СССР, есть темная.

С этими мыслями я вместе с Достоевским подошел к тому самому столику, где сидела красавица. Неторопливо пропустил смотрящего по рынку, и он сел возле седого краснощекого фарцовщика. Торгаша в нем выдавали пестрая вульгарная рубашка и очки в золотой оправе. Слишком ярко для номенклатуры и преступного мира. Хотя, может, он цыган?

— Садись, Саша, — сказал мне Достоевский, указав на свободное место возле грудастой брюнетки.

Эта дама была среди публики возле красавицы в соболиной шубке. Я сел между ней и пожилой дамой в очках с «муравьиной кучей» на голове. Грудастая коснулась моей ноги своей, а пожилая демонстративно отодвинулась, прикрыв нос. Воняет ей, видишь ли… Ну-ну.

— Ну что, товарищи, — провозгласил смотрящий рынка, вставая и протягивая бокал с коньяком. — Давайте выпьем за чемпиона!

Запорхали официанты, разливая напитки по бокалам, стаканам, рюмочкам, а Достоевский продолжал:

— Запомните этот день! Я уверен, что пройдет немного времени, и мы будем гордиться тем, что жали руку этому парню.

— Прямо-таки огромное? — хихикнула фигуристая девушка с наглым лицом.

— Очень, госпожа Лесневич, — подтвердил Достоевский, и от моего внимания не ускользнуло, что ко всем он обращался «товарищи», а к ней — «госпожа».