Дура

Ну а что? Подруги говорили ничего особо отличающегося не будет. Марина не экспериментировала, но подругам верила. Нет, Машке верила с оглядкой: та совсем безбашенная, а вот строгая и правильная Лиля — врать бы не стала.

Ведь это взрослая и умная Лиля объяснила ей, девятнадцатилетней бестолочи, что любить женщину это не про секс. Это про любить. Это целовать её утреннюю, воняющую неочищенной пастью, едва проснувшись. Это жрать её овсянку с изюмом на завтрак вместо яиц «Бенедикт» которые ты хотела приготовить, но проспала.

Это беситься от зеркала в ванной, забрызганного зубной пастой, но ничего не говорить. Это про любить.

Лиля для неё была авторитетом. Лиля, не стесняясь, называла её дурой. Лиля говорила: — «Только не притворяйся перед собой. Перед кем угодно, но не перед собой».

Лиля умерла немного не дотянув до сорока. Марина, к тому времени уже жившая в Харькове, приехала попрощаться, но не успела. Вернее успела наполовину — Лиля была ещё жива, однако в сознание не приходила. Марина долго сидела у больничной кровати, перебирала в пальцах жирные давно не мытые волосы давней подруги и рассказывала пошлые, не смешные анекдоты.

Лиля трудно дышала, анекдоты всё не заканчивались, а Марина обещала, что не будет притворяться. Никогда.

На похороны она не пошла, но обещание сдержала — так и жила, не притворяясь. Лишь только в последние годы той жизни понемногу стала забывать об этом принципе.

Вот и сейчас, понимая разумом правильность и удобство жизни с Чернецким, она знала, что не согласится. Потому как это бы значило — притворяться.

Это бы значило — обмануть Лилю и предать себя, ту девятнадцатилетнюю, что с восторгом слушала мудрую зрелую женщину, как-то незаметно взявшую шефство над молодой бестолочью. «Нет, — решила Марина, — никаких Чернецких».

***

Алексей Андреевич растерянно курил тонкую длинную сигарету с золотым фильтром. Уже третью подряд. Курил и не замечал горечи скапливающейся на кончике языка. Кофе в изящной чашечке тонкого фарфора окончательно остыл и намеревался покрыться ледяной коркой, но этого личный помощник Его Императорского Величества не замечал тоже.

«Вот угораздило же, — тоскливо простонал Глущенко, — и что мне спокойно не сиделось?!»

А дело действительно принимало угрожающий оборот. Так весело начавшееся детективно-историческое расследование, плавно перетёкшее в мыльную оперу, обернулось вдруг опасным государственным секретом. Таким секретом, носителей которого под дёрн принято укладывать. На всякий случай и порядку для.