Интриган. Новый Петербург

Как сами? Как отец?

— Папа если и умрет, то только от скуки, — девушка закатила глаза. — Ненавижу все эти мероприятия. Что бал, что званый ужин — обязательно наряжаться, вести себя прилично и отвечать журналистам и унылым попыткам сватовства.

— Сдается мне, — склонился к подруге и заговорщицки зашептал, — сегодня будет интереснее, чем обычно.

Рита хотела что-то спросить, но тут двери зала заседаний распахнулись, и вперед вышел старик в черной мантии и белом парике.

— Прошу Совет графов занять ложу, — и указал на отделенные перегородками стулья.

Земской и Пушкин вошли сразу, Генрих задержался, чтобы с улыбкой пожать нам руки и узнать о здоровье. Такое внимание удивило отца, ведь он понятия не имел о наших морских приключениях. И судя по хмурому взгляду у порога зала, не очень-то им бы обрадовался.

— Прошу наследников и уполномоченных особ занять ложу представителей.

Помещение делилось на четыре сектора, разграниченных деревянными переборками.

Впереди за высоким президиумом восседала троица судей, а перед ними сиротливо стояла одиночная кафедра.

И находящийся за ней ощущал всю мощь и силу имперского правосудия, видя нависшую громаду из красного дерева, с массивным золотым гербом посередине — одноглавым орлом, смотрящим на запад.

Орел сжимал в лапах меч и оливковую ветвь, как бы олицетворяя древнее изречение: кто к нам с чем зачем, тот от того и того, ну а в целом мы люди мирные.

Справа находились трибуны Совета, слева — покрытая антимагическими символами клетка для обвиняемых.

А в дальнем конце зала находились лавки для зрителей. В первом ряду — изысканные, с обитыми бархатом подушками, а дальше — самые обычные. Там сидели репортеры и художники — снимать фотовспышкой не разрешали по вполне понятной причине.

Судьи заняли места, и самый старый внимательно смотрел собравшихся поверх очков.

— Все на месте? Хорошо, можем начинать. Введите обвиняемого!

Под стук молотка два магистра из Академии сопроводили к кафедре пузатого бородача в косоворотке и светлом пиджаке.

Пан выглядел злобным, как черт, пыхтел, сопел и постоянно теребил кандалы с теми же знаками на звеньях.

— Дмитро Степанович Хмельницкий, — грозно произнес судья, и сидящие в углу стенографисты защелкали клавишами. — Особый отдел Тайной канцелярии подозревает вас в незаконной торговле, зверском обращении с работниками, связям с преступным сообществом и государственной измене.