Скотина II

Статуй я в своей жизни повидал немало. Некоторые умели шевелиться, некоторые даже говорить. Но ни одна не смотрела наглым взглядом и не ухмылялась. А ничего, я тоже дебильной рожей могу смотреть.

— Назовись, соискатель.

— Э-э-э, Боря, Борис я. Я не соискатель, я вообще мимо проходил.

Заговорила статуя разными голосами, сначала двумя, потом добавилось еще несколько. Говорить начала сама с собой, перебивать, спорить, переходя в разные тональности.

— Кто свидетельствует?

— Мое имя Себастьян Обескровленный, он принес добровольную жертву, эта земля породила достойного.

— Его не порождала земля, он чужой.

— Он чужой по крови, но един с нами по духу. Я готов поделиться мудростью.

— Чье слово?

— Мое имя Архип Пропащий, он проклял врага и был услышан.

— Он не проклял, это просто слова, в них нет правды.

— В них есть сила, и я готов поделиться силой.

— Кто свидетельствует?

— Мое имя Рошан Камнебород, он сражался на алтаре и выжил.

— Здесь не было достойного врага, только жалкая марионетка.

— Тень руки, что дергала за нити, до сих пор витает над этим местом.

— Кто желает сказать слово?

— Мое имя ничего не значит. Он сражался на дуэли отравленных клинков и победил.

— Этого не было, ты опять перепутал времена, Филипп Червоуст.

— Это будущее, значит это будет.

— Это одна из временных линий, это будет, если мы скажем – ДА.

— Это будет! Что мы скажем — совсем не важно. Я готов поделиться знанием.

— Чье слово?

— Мое имя Казимир Ненасытный, он казнил предателя крови и принес жертву, его жертва принята.

— Кто свидетельствует?

— Мое имя Мария Плаксивая, с ним жертва, что поднялась на алтарь по своей воле. Я признаю его силу.

— Кто свидетельствует?..

— Достоин…

— Я готов…

— Достоин…

Веселый такое диалог, насыщенный. Ага, одно имя знакомое мелькнуло. Птоманты древности заседают, не надо им мешать. Начал аккуратно пятиться к краю. Может удастся тихонько исчезнуть.

Тихо исчезнуть не получилось. Поскользнулся на лужице, что натекла из обрубка. Боря, надо смотреть куда ступаешь. Ноги поехали в разные стороны, штаны треснули, и я оказался в позиции, которую очень любил Жан Клод Ван-Дамм, в лучшие годы. Полный шпагат — это, нерадивый подери, больно, а еще очень, очень обидно. Да за что же мне это.