Горыныч 3.0. Тайны Рода

«Мы спасены! — обрадовалась Озара… — Кажется, я больше не могу…»

Ожега и сама ощутила, как тяжело даётся трансформа. Она прервала оборот и очутилась в чьих-то руках, которые поставили её на землю.

— Папа-Боеслав… — Ожега одновременно ощутила и стыд, и облегчение.

Прабабушка… Точней, просто Кострома, стояла на колыхающейся воде, в которой ревел многоголовый Древний, и, кажется, что-то говорила, но из-за шума и рёва не было слышно ни слова. Ожега пожалела, что рядом нет Моди, который бы смог «перевести», что говорит то чудовище.

Оглянувшись, Ожега увидела, что на берегу Финского залива стоит весь их Род и ещё много кто. Суровые отцы, дедушки, тёти Блага, Брана и Бояна, а также Огневзор. Бабушка Зина с несколькими водяными. Белава с сиринами, трансформированные в боевую форму, Гера Горгона со своими воинами. По всей видимости, всех их смогла переправить в Явь Кострома.

Отец хмурился, глядя вдаль, где Кострома продолжала странную беседу.

— Пап… А кто вообще это такой?.. — робко спросила Ожега.

Но отец ничего ответить не успел, так как все зароптали: исполинское чудище, что-то напоследок взревев, ушло под воду и исчезло окончательно, забрав с собой глубину.

— Идём, — распорядился отец, и Ожега следом за всеми вступила в воды Белой реки, открывшие путь домой.

Ожега на секунду пожалела, что они так нормально и не погуляли, не увидели «Алые паруса», а в свете непонятного нападения прямо в Яви родители и вовсе запрут их дома безвылазно. Озара, которая шла рядом, видимо, тоже подумала о том же и длинно вздохнула.

Ожега вновь мысленно вернулась на поле боя, где оказалась абсолютно бесполезна… Слабое звено. А ведь мнила себя такой воительницей. А по итогу сёстры оказались больше готовы к этой битве, чем она. И Радмилла… глупая Кикимора, которая так глупо погибла. Зачем? Зачем она это сделала, какие долги отдавала?

Толпа, что прибыла им на помощь, как-то рассосалась, возможно, что Белая река всех отправила туда, где забрала, и до гридницы центральных хором они дошли лишь с дедушками, отцами и Костромой, которая выглядела уставшей и чем-то опечаленной.

— Государыня Кострома… — Ожега никогда не слышала, чтобы голос её отца звучал так надломлено и глухо.

В груди застучало сердце, чувствуя что-то страшное, непоправимое, опасное. Она переглянулась с удивлёнными сёстрами.

Кострома лишь вскинула руку, и папа-Боеслав впервые на памяти Ожеги отступил, склонив голову.

— Я сама поговорю с девушками, — властно сказала Кострома. — Оставьте нас.