Князь Барятинский. Второй курс. Тьма наступает

— Казалось бы, и горя, и бесчестья, и скверны, и греха всю чашу мы до дна с тобой испили? Нет, не всю! — услышал я слова, произнесённые дрожащим от сдерживаемых чувств голосом моей сестры.

Я сунул записку в карман.

Да, как видно, не всю чашу...

***

— Какой кошмар. Какой ужас! Зачем люди смотрят такое? Зачем они вообще сочиняют такие пьесы?!

Света сидела на пассажирском сиденье и смотрела перед собой широко раскрытыми глазами.

— Видимо, есть какой-то смысл, — вздохнул я. — Позволишь немного критики? Вскакивать и вопить матом на актёра, играющего Креонта, было совершенно не обязательно.

— Я не знала, что это — «матом». Ты так иногда говоришь.

— Говорю, когда никто не слышит.

— То есть, я, по-твоему — «никто»?!

— Ты не «никто». Ты — «свои». — Я понял вдруг, что Свету, не принадлежащую к миру аристократов, воспринимаю частью иного мира. Своего. И выражаюсь при ней иной раз так, как привык. — К «своим» я причисляю тех, кто в курсе, кто я и откуда. И перед кем можно не притворяться.

— Извини, — потупилась Света.

— Да ничего... Приход Тьмы твоё сегодняшнее выступление вряд ли приблизит, а остальное, как по мне, запросто можно списать по статье «ерунда, не требующая особого внимания». Посудачат, да забудут.

Мысленно я порадовался, что Света живёт в академии на чердаке и, как следствие, львиной доли этих толков не услышит. И отдельно порадовался тому, что за нами не увязался Джонатан, остался в академии. Фамильяр мог внести в ход спектакля ещё больше разнообразия. Тогда бы Надя меня точно убила.

— Я не смогла сдержаться, — вздохнула Света. — Я ведь такая же, как эта Антигона!

— Это какая? — заинтересовался я.

— Меня тоже схватили и заперли в тёмном страшном месте просто за то, что я — такая, какая есть.

— Но ты не повесилась, а нашла выход, — возразил я.

— Но ведь не все же так мо-о-о-огут! — заревела вдруг Света.

Она даже светиться стала тусклее. Эк её накрыло-то. Я вот почти всю пьесу пропустил мимо ушей и мимо глаз, если так можно выразиться.

Что там, чёрт побери, может быть? Признание в любви? Дай бог, если хотя бы так. А если что-нибудь похуже? Меньше всего на свете мне бы хотелось даже десятиметровой палкой касаться каких-то внутрисемейных интриг императорского двора. Хотя я, конечно, уже бывал к ним опасно близок, но фанатом так и не стал.

Самое умное, что я мог сделать — это сказать императору: «Ваша дочь сунула мне эту записку.