Пожарский-2

И если Талаев ответил, что сторона Пожарских ожидает совершения оговорённых действий, то Салтыковский сходу заявил, что князь Пожарский отказывается признать поединок завершённым по единоличному произволу.

– Хитрые, слышь, какие! – почти восхитился Кузя. – Надеялись, что государевы охранники всех разгонят, и виру платить не придётся?

– М-м, – согласился я и нашёл глазами старшего Салтыковского сына: – Ванька! – тот, услышав столь презрительное обращение, вздрогнул и исказился лицом. – Я гляжу, вам батя-то не дорог! Продолжаем поединок.

Смотри. Как от него тушка с четырьмя обрубками останется – твоя очередь.

Салтыковские сразу заорали, что про них не так подумали, да они не так подумали... На что Талаев – молодец, премию ему надо за этот день выдать – отрезал, что никого не волнует, что они там думали. Договорённость или немедленно исполняется – или немедленно расторгается.

Ещё пятнадцать минут всеобщего ора – и меня уверили, что груз с серебром выдвинулся со склада Салтыковых в сторону Академии, а также что за дьяком Земельного приказа послали, и будет он с минуты на минуту.

– Ну что, у нас появляется надежда, что тебе даже удастся поспать сегодня в своей постели, – усмехнулся Кузьма.

– Да уж, – я тоже сел на песок и привалился к тёплой стенке Арены – ноги-то не казённые! – С-с-сука, пить как охота. Не подумал хоть бутыль с водой с собой взять.

– А лёд не подойдёт?

Я уставился на меч:

– Слушай, точно! Снежок небольшой скастуй мне.

Я принял упавший в руку снежный шарик и с удовольствием его откусил.

– Живём!

02. ХОТЬ КЛЕЩАМИ ТАЩИ...

ВИРА

Через полчаса прибыл дьяк – как и судья, в старинного вида парчовом кафтане и горлатной шапке. Важно насупясь, установил на столе магический светильник, в луче которого проверил все подготовленные бумаги, указал на две неточности, дождался их исправления – и только потом сел вписывать переход права на владение в огромные амбарные книги, которые на тележках привезли за ним двое помощников.

Вот тогда я и согласился, что принимаю поражение боярина Салтыкова – и оговорённую виру.

Необычным для меня оставалось, что если раньше достаточно слова было, то сейчас к бумаге требовалось приложение родовой печати. Мою, загодя ему на сохранение переданную, Талаев из портфельчика достал, Салтыкову тоже на блюдечке поднесли, уцепил он её левой рукой, обрубками пальцев. Меня так и подмывало спросить: «Что, тварь, приятно чувствовать себя беспомощным? Побудь-ка в моей шкуре!» – но не стал.