Провинциал. Книга 2

После чего накинул десяточку для себя, любимого, и выкатил финальную цифру, — семьдесят пять тысяч.

— Гы, — Овечкин раскрыл чековую книжку и что-то начал в ней писать роскошной чернильной ручкой с золотым пером, — выходит, овёс нынче дорог? — и вопросительно посмотрел на Дратвина.

Тот кивнул и пояснил:

— Я буду нанимать лучших.

— Одобряю, — покровительственно прокомментировал Овечкин фразу Апполинария, и, вручая ему радужную полоску бумаги, с написанной на ней суммой и своей размашистой подписью, сказал, — вот, держите.

И сопроводил эти свои слова многозначительным взглядом, типа, раз уж вы, дражайший Аполлинарий Александрович в это дело впряглись, то и за конечный результат отвечать будете, никуда не денетесь.

— Не извольте сомневаться, — заверил его господин Дратвин, принимая драгоценный клочок бумаги.

Ещё раз оглядев своих собеседников, господин Овечкин, посчитав, что обо всём договорились, соизволил их отпустить:

— Господа, более я вас не задерживаю, а вас, Аполлинарий Александрович, я жду ровно через неделю тут же.

Когда за посетителями закрылась дверь, бизнесмен откинулся на спинку кресла и устало провёл рукою по лбу.

Пришлось пообещать Бояндину, что все убытки, понесённые им в процессе боевых действий, будут возмещены.

Причём этот нудный деляга затребовал и письменное подтверждение. Пришлось уступить. Самому светиться нельзя. Иначе есть риск привлечь ненужное внимание со стороны действительно крупных игроков.

А так, подумаешь, мелкая возня провинциальных навозных лордов, выясняющих свои никому не интересные отношения. Пусть это всё так пока и выглядит.

В случае неудачи придётся этого самого Бояндина устранить, да и Дратвина тоже, что бы не сболтнули чего, не дай бог...

Ну да ладно, всё, вроде как продумано, промашки быть не должно...

Проснулся я от того, что кто-то безжалостно щекотал мне нос. Это была Истер, злодейка.

Она, вооружившись пёрышком, сосредоточенно им орудовала и, в конце концов, добилась своего.

Я чихнул и открыл глаза. Само собой, оставлять без последствий это вопиющее безобразие было никак нельзя.

После непродолжительной возни, заслуженное наказание для провинившейся шалуньи последовало незамедлительно, и продолжалось, под аккомпанемент стонов, ахов, охов и прочих повизгиваний, минут, наверное, сорок.

Но, раз уж проснулись, то подниматься, всё таки, пришлось.