Кузнец хаоса

Сначала от руки чертишь двухмерное изображение (у меня пара десятков альбомов изрисована и сожжена, чтобы улики не оставлять). Потом по контуру гоняешь искры. Дальше добавляешь объем и надеешься, что мозг не вытечет через ноздри, расплавившись.

Руны надо заучивать идеально, и сделать это без наставника, который заметит твои огрехи, почти нереально. Но я старался.

Где-то спустя три недели после конфликта с Мединой я наконец-то открыл четвёртую чакру. Которая отвечала за магический контроль. О, мало в моей жизни удовольствия, но здесь я испытал неподдельную радость, когда от самого факта открытия управление энергией раза так в два упростилось.

Переделал все базовые упражнения и убедился, что да. Реально раза в два. Сказка, не иначе!

Это немного омрачилось тем, что ещё через пару дней я, как обычно, вернулся в поместье с добычей, но того, кому сдавал её, не обнаружил.

— Господин кого-то ищет? — перехватил меня на входе в дом глава стражи, он же Борис Фёдорович, он же верный пёс старухи, он же тот хмырь, что тащил меня ночью в подвал.

— Быть может, господину нужна помощь? — бросил он взгляд на мой окровавленный рукав.

— Ерунда. На мне как на собаке заживает. Где Артём? Что, и его под нож пустили?

— Нет, он всего лишь уволился.

— Ну-ну, — хмыкнул я. — Слушай, мужик, мне давно интересно. А тебе кошмары по ночам не снятся? Жертвоприношение, соучастие. Ладно инквизиция, ты выглядишь достаточно тупым, чтобы верить в свою безнаказанность, но посмертие… Не боишься?

Лицо мужика затвердело.

— Я служу роду Эварницких, и не тебе, отродье, говорить об этом.

— Ого, неожиданно. И служишь, а не прислуживаешь ведьме, и отродье, а не единственный наследник. Ладно, черти с тобой.

— Да что бы ты понимал, сопляк, — процедил он.

— Действительно, — расплылся я в ухмылке. — Я видел, как рождаются и гаснут звезды, и вижу, как черна твоя душа. В райские кущи не попадёшь с такой. Попадёшь прямиком в ад, где твоя душа лет двести будет гореть в вечном пламени, а потом переродишься младшим, самым бестолковым демоном.

Впрочем, мне плевать, — заговорил я обычным тоном, перестав нагонять жути. — Ты на мою лису пялился, — кивнул я на добычу, висячую на моём плече. — Брать будешь? Двести тысяч — и она твоя.

— Кхм, — прокашлялся он, с трудом возвращая себе самообладание. — За двести тысяч у вас её никто не купит, молодой господин, — выдал он порцию яда. — В городе разве что за сто двадцать заберут. Идите, продавайте.