Князь Барятинский. Ближний Круг

А я нашёл среди каракулей более-менее понятную фразу — «согласно пѣрвому закону сохранѣнiя магической энѣргiи…» — и попытался повторить её ниже.

Писал бегло, не стараясь. Почерк был однозначно не Капитана Чейна. Костя писал, едва касаясь бумаги карандашом, я же вдавливал грифель так, что он немного крошился. То, что написал я, читалось гораздо лучше. Это был, несомненно, почерк Кости, однако… как будто Костя повзрослел лет на двадцать, и за эти двадцать лет прошёл сквозь ад столько раз, что сбился со счёта.

Вернулась Китти, принесла овальное зеркальце на длинной ручке.

— Посмотри на себя, — дождавшись, пока выйдет горничная, сказал Григорий Михайлович.

Нина подала мне зеркало. Я взял его и поднёс к лицу.

Из зеркала на меня взглянул незнакомый подросток. Один его глаз был чёрным, другой – голубым.

— Это наша фамильная черта, — сказал Григорий Михайлович. – У всех мужчин нашего рода такие глаза. – Он снял очки и наклонился ко мне. – Видишь?

— Да, — медленно проговорил я.

Григорий Михайлович кивнул:

— Мы – белые маги, Константин. Рекомендую привыкать к новому имени… Перед нами расступается тьма. В своём мире ты прекрасно видел в темноте. Так?

— Так.

— Врачи, возможно, говорили тебе, что эта особенность – некое генетическое отклонение…

Я усмехнулся. Кажется, он весьма смутно представляет себе мир, в котором я жил, и образ жизни, который вёл.

— Не припомню случая, когда бы я встречался с врачами. Мои раны штопал фельдшер. У меня не было повода с ним откровенничать.

— Твоё зрение – память твоего рода, — сказал Григорий Михайлович. — Твоей крови. В твоём мире истребили магию – но не тех, кто когда-то ею владел… Встань.

— Дядюшка, — укоризненно произнесла Нина. – Это немилосердно! Костя едва успел прийти в себя. Мальчику необходимо отдохнуть. Я распоряжусь, чтобы…

— Костя – не ребёнок, Нина! – отрезал Григорий Михайлович. Я вдруг понял, что подобный разговор они ведут уже не в первый раз. – Ему шестнадцать. Я в этом возрасте уже участвовал в военной кампании! Ты сама, будучи лишь немногим старше него, после смерти Анны взвалила на себя все материнские заботы… Я говорил.

— Ты был занят.

— Тем не менее! Для единственного внука мог бы найти время… Ладно, что теперь говорить. Теперь уже имеем то, что имеем.