Пожарский-4

Прежде чем съехать, Марина попробовала было фыркать и топать ножкой, но Никита Романович, соизволивший в этот раз переговорить с полячкой лично, неожиданно прямолинейно заявил:

– Положение ваше, сударыня, весьма спорно и шатко. Даже если Василий Скопин-Шуйский не устоит, и Дмитрию Фёдоровичу удастся вернуть Московский престол, то многие начнут вслух, и изрядно громко, уверяю вас, задавать вопросы, которые и сейчас обсуждаются в личных беседах. И первый из них: самостоятелен ли Дмитрий Фёдорович, и если всё же нет – то кто им управляет?

– Так я же и говорю вам! – Марина с отчаянием от того, что её никто не слышит, прижала руку к груди.

– В таком случае, уважаемая Марина Юрьевна, я бы посоветовал вам быть готовой к заявлениям, что брак ваш недействителен ввиду невменяемости супруга, и, соответственно ребёнок ваш, – Трубецкой удержался от тыканья пальцем, но глазом стрельнул так, что полячка невольно защитным жестом прикрыла почти незаметный живот, – будет признан.

Марина прикусила губу. А ведь этот хитрый дядька недаром ни разу не зазвал её мужа ни царём, ни даже царевичем, да и вообще намекнул на скользкость ситуации...

А если взаправду: может ли Дмитрий Фёдорович претендовать на статус хотя бы мужа, либо она, дочь польского магната, носит под сердцем байстрюка-ублюдка*?

*Если вы не в курсе –оскорбительное наименованиенезаконнорождённых детей.

Марина так сильно старалась уверить всех, будто носимое ей дитя – от царя Дмитрия, что и сама незаметно поверила в это, и высказанный намёк поразил её настолько, что вопреки всем правилам этикета полячка резко развернулась и вышла из комнаты, не произнеся более ни слова.

– Резковато вы, батюшка, – слегка укорил отца Юрий Трубецкой, молчаливо присутствовавший при всём разговоре.

– Резковато аль нет, а соображать она должна! – Трубецкой сердито повёл плечами и привычным механическим жестом погладил родовой перстень с крупным голубовато-зелёным камнем. – Она примчалась-то – ишь! Думала, щас все бросятся в ноги ей падать, помирать от восторгов.

Юра решился, чуть подвинул кресло и сел напротив Никиты Романовича за тот же стол:

– Отец, вы должны знать. Однако это секрет, – он максимально понизил голос. – Ребёнок Марины...

– Твой? – сощурив правый глаз и приподняв левую бровь, грубовато спросил Трубецкой-старший.