Фуфель

Утречком, остановившись поглазеть на прибывших артистов, она загляделась на полупроспавшегося, небритого, нечесанного, с крепким запахом вчерашнего вечера, продюсера Форю.

Выбравшись из трейлера и не в силах идти дальше, он присел на пригорке, закурил и начал бормотать в похмельном раскаянии, что жизнь проходит в суетливом зарабатывании благ, что это и мелко, и низко, что творчество сменила индустрия, а искусство отдано на потребу, но он Форя, вот прямо сейчас, выпьет, умоется, создаст, и Мир вздрогнет.

Брезгливо отряхнув пальцами рукава кожаного «от Фуччи» (Портной в Фариже. — Прим. Авт.) пиджака, в котором спал, Форя поднял глаза и отчетливо выговорил, возвышая голос, надрывно и со слезой:

- Простушка. Провинциальный непорочный цветок. Девственница. Ты должна определить судьбу нового искусства. Я это сделаю. И прямо сейчас. За работу.

Пока Туля, по деревенской привычке, медленно и веско собиралась с мыслями в том плане, что никому и ничего она не должна, не обязана, (проходите мимо, я вас не знаю; отвали, придурок, я не твоя; не зарьтесь на дармовщинку, здеся не подают, а если нальют, то потом работу спросят; посмотри на себя и удивись, как мог на такую розу позариться, да и не для тебя она цветет – приличная деревенская девушка всегда найдет слова, чтобы «отбрить» городского нахала.

Нельзя было не восхититься профессионализмом и вышколенностью Фориной команды. Полупьяное распоряжение, отданное непроспавшимся, но соскучившимся по работе коллегам, привело в чувство всех. И работа, в которой каждый знал свое место, началась, кажется, из ничего и пошла быстро, точно, умело. Туля не успевала поворачивать головку, не только думать и говорить.

Проворные руки делали из нее королеву: фотографировали, мыли, стригли, прикидывали платья, шляпки, куски материи.

В трейлере операторы настраивали аппаратуру видео и звукозаписи. Все дружно отрабатывали главный Форин постулат: «Лучшие лебеди получаются из самых гадких утят!» (Зря они так: дура - да, но красивая, а характером – золото! — Прим. Авт.