Стая бешеных

Тут были и соболя, и норка, и крот. Девицы заперлись в рабочем уединении и, кажется, даже не пели. Повидав своих подруг – совершенно изнуренных работой – на четвертый день, Сынок приметил на месте дюжины шуб кучу шапок и воротников, в которых даже самое бдительное и придирчивое око никак не смогло бы определить родства с упомянутыми шубами. Такие авралы девушки не любили, Цыпа с пафосом напоминала Сынку, что она не «рачиха», а профессиональная швея какого-то (высокого) разряда. Зато несказанно счастливы бывали девицы, когда им приходилось обшивать воспитанников Зорро.

Зорро был совсем еще молоденький мальчик. Ему было двадцать два года. Но с виду ему никак нельзя было дать больше семнадцати. Он происходил из города Ярославля и имел, быть может, самую интересную для рассказов судьбу. В целом судьбы всех обитателей братства были драматичны и однообразны. То и дело кто-нибудь, разведя чувства чифирем, порывался повествовать Сынку многосложные перипетии своей биографии, но Сынок, поначалу слушавший внимательно, скоро начинал клевать носом и при удобном предлоге исчезал.

Слушать рассказы Зорро было одно наслаждение. Дело в том, что последние годы Зорро провел за границей. Об этом Сынок узнал из странного разговора, состоявшегося между ним и юношей. Тот спросил, нет ли случаем у Сынка какого-нибудь чтива, и, выяснив, что нет, со вздохом сообщил, что трижды читал «Мертвые души» и больше ничего. Выяснилось, что «Мертвые души» были прочтены в Базеле, в тюрьме, попадать в которую Зорро категорически не рекомендовал.

– Будешь в Швейцарии, – доверительно сообщал он внемлющему Сынку, – сдавайся только в немецких кантонах.

Сынок кивал с думающим лицом, словно знал, что такое кантон.

– Из итальянских тебя тут же вышлют, во французских тюрьмы дикие, голод один. А у немцев – благодать. Захотят тебя выслать – требуешь адвоката. Тот три месяца парится – ничего сделать не может. Тогда требуешь другого – тот еще три месяца. Потом подаешь апелляцию. И так почти год.

А за год, может, и сбежишь. Там – пожалуйста! – гуляй не хочу, только к вечерней поверке приходи.

Зорро угощался Сынковыми папиросами и, мечтательно запрокинув голову, произносил:

– Но какая тюрьма в Берне – Александрплац, дом три! Вот это мечта…

И Зорро живописал истинный рай, полный йогуртов, тренажеров, телевизоров, фруктов – всего того, что поражает сознание среднего статистического россиянина в Европе, не говоря уж об одноруких оборванцах.