Голубиная книга (часть 2 "Царица лукоморская"

Со стороны посмотреть, так и не заметишь змея, если б не фиолетовый гребень вдоль спины. А так – вершина холма, да и только! Изумрудная чешуя поблёскивает, с летней травой сливается. Прельстившись мнимой сочностью, на змееву спину взобрался суслик, тут же сверху камнем упал коршун. Но шустрый грызун скатился со скользкого чешуйчатого бока, оставив пернатого хищника голодным. Горыныч не обратил на эту возню внимания, даже не пошевелился. Лежал, впитывая в себя солнечные лучи.

Спустя полчаса сменил позу. Перевернулся на спину и раскинул в стороны лапы, подставив солнцу серебристый живот.

Все солнцу рады, каждая букашка из норки вылезет погреться. И звери, большие и малые, в утренний час жмурятся, солнцу морды подставляют. А то и все три, как змей Горыныч. Лежит, в утреннем свете нежится, пузо почёсывает, в зубах ковыряется. Облачка белыми барашками по небу проплывают. Птицы щебечут. Листва зелёная шумит. Пчёлы жужжат, мёд заготавливают. Змей то один глаз приоткроет, то другой – окрестности окинет: лес зелёной стеной, перед лесом луг, а на лугу стадо пасётся.

– Помните, как в землях аглицких йомены на нас из–за коровы осерчали? – спросил Умник.

– Ага! – ответила левая голова и загоготала:

– Гы–гы! Дык мы ж корову их натурально сожрали! Там кто угодно осерчал бы.

– Вообще–то те пиплы аглицкие на нас с кольём да дубьём кинулись, – лениво поддержала разговор средняя голова. – Видно рогатый скот у них в большом дефиците, ежели они так ревностно своё хозяйство оберегали. И к чему ты, Умник, вспомнил? Помолчи немного, не лишай прелести утреннее безделье.

– А по мне, Старшой, так любое безделье приятственно. Утреннее оно али вечернее – разницы нет.

– Цыц, Озорник, цыц сказал, – проворчала средняя голова змея, не открывая глаз.

Бездельничать Горынычу нравилось, делал он это с удовольствием. Лежал на холме, опрокинувшись на спину, раскинув в стороны лапы, разметав крылья, опустив по склону шеи – почти к самому краю небольшого озерца, каких много вокруг Городища. Разомлел, задремал, едва не мурлычет от удовольствия.

– Ой, да сыночка мой бедненький! Ой, да неужто правду мне сказали, и ты пал жертвой кишечной инфекции?!!

Домовой из хрустального дворца, без преувеличения сказать, вынянчил змея с пелёнок. И отцом был трёхголовому питомцу, и матерью. А вот воспитатель, положа руку на сердце, из Дворцового оказался не очень. Разбаловал он Горыныча с малолетства, во всём ему потакал, всё разрешал. Зарпещал только одно: летать.