Сенсация по заказу

Предсмертная записка выглядела так:

«Кто-то из ученых-остроумцев заметил, что человек – это единственная материя, которая догадалась, что она есть. До меня в полной мере это дошло совсем недавно.

Я специально пробыл сегодня весь день один, чтобы все обдумать и твердо, без колебаний, решить, как быть, что делать, как вообще покончить с этим ужасным положением.

Сейчас за окном рождаются огоньки нового дня, люди, просыпаясь, неохотно расстаются с теплым сном. А она сейчас еще спит… Я представляю себе подушку, ее разметавшиеся волосы… Увы.

Это не то, что может удержать меня от последнего шага.

Мне не стыдно за то, что я сделал. Но голову туманит невозможная усталость. С каждым новым днем на меня накатывает новая волна слабости, которая зовется отсутствием воли к жизни. Смертельно тоскливо и вместе с тем безгранично покойно, словно я впервые за много лет отдыхаю всем своим существом. Впервые в жизни, не сопротивляясь, я принимаю удар и со странным удовлетворением сознаю, как глубоко он меня ранит.

Больше так продолжаться не может. Я принял решение. Я уеду, попросту убегу из дома, из России, из этой жизни. Я хочу, чтобы это было – навсегда.

Человек – единственная материя, которая догадалась, что она есть. Догадалась, потому что не помнит сам факт своего рождения. Но зато рано или поздно узнает факт смерти. Мое время пришло.

Прощайте все. Не держите на меня зла или проклинайте – мне это будет уже все равно.

Антон Белов».

Гордеев сидел в кабинете Турецкого.

Он привез Александру Борисовичу ксерокс этой записки и некоторые пояснения. Материалы дела все еще лежали в областной прокуратуре, хотя Турецкий уже сделал на них запрос.

– Вообще-то заметь, Саша, очень длинное письмо для самоубийцы, – откомментировал Гордеев, когда Турецкий закончил читать.

– У тебя большой опыт в таком чтении?

– Какой-никакой, а имеется. Я ведь тоже следа-ком был, помнишь еще? Обычно люди пишут: в моей смерти прошу винить Клаву К. Или: я ухожу добровольно, забудьте меня на фиг.

Примерно так, в общем. Но вот таких длинных писем я не встречал.

– Оно не длинное, – машинально возразил Турецкий, читая текст снова и делая пометки.

– Для самоубийцы – длинное, – настаивал Гордеев. – Сам подумай. У него руки ходуном ходят. Ему хочется все скорей закончить. Понимаешь?

Турецкий отложил карандаш и усмехнулся:

– Ты как-то поверхностно рассуждаешь, дорогой патологоанатом человеческих душ.