Тришестое. Василиса Царевна

Да и как двуличной жабе, в самом деле, верить можно было! Сколько уж раз обманами Василису подчивала, начиная с того, как к Кощею проклятущему заманила, и заканчивая последним хитрым договором. – Али вдосталь натешилась?

– Не натешвилась я.

– Еще нет?

– Да не о твом я!

– А о чем же? Опять со своим козлищем плешивым, то бишь сморчком жухлым, гадость какую задумали?

– Ничвего я не задумала, и Кощвей твут ни при чвём, – тяжко вздохнула Квака, широко зоб раздув, и такой тоской на чувствительную Василисину душу от вздоха того пахнуло, что усомнилась Василиса в суждениях своих.

– Случилось чего?

– Случвилось, – осторожно-умоляюще скосила Квака один глаз на пленницу Кощееву.

– Чего ж тебе, жаба ты подлая, не так опять? – уперла руки в бока Василиса.

– Квот чвего! – помявший, Квака сдернула широкие штанишки и повернулась задом к Василисе.

Стоит, в стену смотрит и от ужаса холодеет: вот-вот смех звонкий по камере тесной разнесется – чего ждать-то еще от Василисы? Умом, конечно, понимала Квака Василису – сама так поступила бы, окажись на ее месте, а только сердце Квакино прямо давит, сама себя накручивает.

Только время идет, а смеха Василисиного не слыхать. Тишина звенящая в камере стоит, на нервы действует. И боится Квака не только обернуться, но и пошевелиться вообще.

– Так чего ж тебе от меня надобно? – только и спросила Василиса, тишину нарушив. – Сама себе наворожила, к этому подвела. Али ты меня опять в делах своих подлых винить вздумала?

– Ничвего я не вздумала, – обернулась Квака к Василисе, а в глазах лягушачьих слезы стоят. – И ничвего не говорила. А толькво натурва у меня таквая – подлая! Ничвего с собвой поделать не могву.

– Ну а я-то тут при чем? – сложили белы рученьки на груди Василиса и презрительно прищурилась.

– Шквурку бы мне твого, почвинить, – пробормотала заплетающимся языком Квака.

– Че-го-о? – уставилась Василиса на Кваку во все глаза.

– Шквурку бы мне… – окончательно стушевалась Квака.

– Да ты чего, жаба противная, с ума рехнулась? Столько гадостей мне натворила, а теперь, наглости набравшись, просить пришла?

– Говорю же: натурва у меня таквая!

– Вот и иди… со своей натурвой… куды подальше, – вспыхнула Василиса, к окну отвернулась.