Тришестое. Василиса Царевна

Хотя вся вывеска целиком выглядела несколько странно, если не сказать устрашающе.

Иван Царевич долго разглядывал ее, топчась у калитки. И у него зародились сомнения насчет репутации придорожной забегаловки. Но голод переборол здравый смысл, голод требовал идти вперед, и Иван Царевич, отмахнувшись от подозрений, будто от приставучей мошки, толкнул калитку.

Вкривь-вкось сполоченная калитка из неоструганных досок протяжно скрипнула на заржавелых петлях, и тут же двери корчмы распахнулись. Из дверей под ноги посетителям выкатилась противная собачонка размером с той-терьера, лохматая, вся в катышках, и залилась противным хрюкающее-визгливым лаем, наматывая круги вокруг непрошенных гостей: уши торчком, хвост крючком, глаза-пуговки на выкате, трясется от ярости али с перепугу.

– Не бойтесь, смирная она у меня. Цыц, Тошка!

Псина мгновенно умолкла, подкатилась к своей хозяйке, стоявшей на крыльце, и радостно завертелась волчком у ее ног.

– Здравствуй, бабушка! – поклонился Иван Царевич старухе в ноги, а кузнец ограничился тем, что стянул с головы шапку и скромно дернул подбородком.

– Здравствуй, коли не шутишь, – отозвалась старуха, поедая подслеповатыми, неопределенного пастельного оттенка глазами гостя залетного.

– Дык какие ж шутки, бабушка! – выпрямился Иван Царевич.

– Так в чем проблема? – говорит старуха и улыбается во все свои шесть зубов, – заходьте – будет вам угощеньице. И еще чего.

Странно так сказала, с намеком туманным. Развернулась и в дом потопала.

Иван Царевич с Яковом за ней следом вошли.

– Ты про что это? – уточнил Иван Царевич. Больно намек тот ему не понравился.

– А про все. Чего душе захочется, – буркнула через плечо старуха и в дверях, что слева имелись, скрылась.

Потоптались Иван Царевич с Яковом на пороге да за стол широкий уселись, что посредь комнаты небольшой стоял, стульями деревянными окруженный. Больше в комнатушки, почитай, ничего и не было.

Побарабанил Иван Царевич нетерпеливо пальцами, прислушался: возится в другой комнате старуха, посудой гремит, шумы-скрипы аппетитные издает, будто вертел вертит. Не иначе и вправду порося на вертеле подать собирается!

Время идет – нет старухи.