Попаданка. Колхоз - дело добровольное

А уж про великих мастеров… ты бы не смогла купить свой отрез. Тебе бы такое никто не предложил бы даже.

Я слушала, слышала и не понимала. Слишком все было неправильным и не укладывалось в моей голове. Как будто бы я пытаюсь подушку в шкаф, в ящик засунуть. Она вроде бы должна влезть, потому что я ее в вакуумный пакет положила и воздух пылесосом выдула. Но никак не получалось: в пакете дырочка оказалась, и подушка росла прямо на глазах, вылезая из ящика.

– Это правда? – жалобно спросила я у господина Гририха.

Но господни Гририх кивнул, улыбаясь.

– И ты это все изменила, Малла! Не знаю как, но это ты, дочка…

– Но… я же только… сарафаны… хотела… – прошептала я.

– Сарафаны это хорошо, – Салина огладила голубую ткань на подоле, – но самое главное, что ты как-то смогла объяснить людям, что мы достойны уважения.

Она подняла на меня взгляд, и я увидела, что Салина плачет.

Ничего не понимаю. Я же ничего такого не делала. Я же хотела только от платья-мешка избавиться… хотя да… говорила я что-то про уважения и достоинство, но только потому, что к слову пришлось. Ни о чем таком я тогда не думала. Мне хотелось всего лишь порадовать вдовушек наших, у которых я так опрометчиво отобрала возможность со строителями развлечься. И колхоз не развалить…

Но как я, кошмар меня подери, это сделала? Может все дело в платьях-мешках? Может быть это было просто предубеждение против вдов? А когда мы сарафаны надели, просто исчезло предубеждение? Ведь не могла я же все это одна провернуть?

– Господин Гририх, – подняла я голову, все еще обнимая всхлипывающих сестер, – а может это не я? Вы уверены, что это я сделала?!

– Уверен, – снова улыбнулся председатель.

– Но как?!

– А вот это не знаю, – развел он руками, – не знаю.

– Но… может…

– Малла, – господин Гририх потеребил мочку уха, – мне кажется, господин Орбрен сможет тебе объяснить гораздо больше. Тебе лучше поговорить с ним.

Ну. уж нет! Чтоб я к этому негодяю пошла что-тот спрашивать?! Да ни за что! И вообще, меньше знаешь, крепче спишь.

Но моя память настойчиво подкидывала мне видение: напряженный взгляд ярко-фиолетовых глаз там, на площади, когда я сжимала Оракул в руках.