Путь не ангела

А вот, что было с ней? Что она чувствовала? Я не задумывалась. Мне казалось, что это не имеет значение, пока я жива. Но она-то не знала об этом. Сколько слез она пролила, сколько нервов потратила, пока меня нет. Страшно представить. 

Хотелось увидеть ее, обнять, попросить прощение за всю причиненную боль. И не важно, что она лучшая целиетльница Алварина, а я полу-демон. Материнская любовь сильней, кем бы дети ни стали.

Их переписка обрывалась желтыми листами, датированными за три года до моего рождения. Одно белое с едва начинающими выцветать краями написано в год моего побега.

Оно оставило в душе щемящее чувство, будто сердце разрывалось изнутри металлическими прутьями.

Здравствуй, Эдмунд.

Я знаю, что между нами было столько же боли, сколько и чудесных моментов. В данных обстоятельствах мне больше некого просить о помощи. 

Моя дочь Эверлин Кронт сбежала из дома. По ее следу отправились лучшие люди, но все без толку. Будто сам Всевышний не желает, чтобы она нашлась. 

Молю, отыщи мою малышку.

Дай весточку о том, что с ней. Мое материнское сердце выдержит все. Даже самый неблагоприятный ответ. 

Как бы твоя ненависть к Кронту не пылала, но Эвери очень похожа на меня в молодости. 

Юзефа стала лучшей и готовится к вступлению в братство. Такая же целеустремленная, как и ты.

Лукреция Кронт. 

Мое сердце всегда будет биться ради нас.

Она меня искала… Моя мать искала меня. Юзефа не дочь моего отца? Вот это семейные разборы. Отец умер на войне. Я даже не помнила его.

Знала, что он был рыцарем веры, сражавшемся против демонов. Он был зажиточным бароном. Мать, после его смерти, распродала все земли, и купила роскошный дом в столице.

С тех пор моя мать больше ни за кого не вышла замуж. Хотя вот совсем рядом. Всего лишь в нескольких сотнях километров, живет мужчина, что помнит ее и любит. Лукреция бросила все силы на наше воспитание, не заботясь о себе.

А я словно копалась в чужих чувствах, маниакально напоминая себе, что это было в моей жизни, что этот человек самое дорогое.

Как же я по ней соскучилась. В аду я не думала об этом, не вспоминала семью.

За всеми воспоминаниями, я утратила чувство самосохранения и не заметила, что в комнате не одна.

Рука метнулась к шее, но ее перехватили, прижав лезвие.

- Отдайте письма, - спокойно сказал Эдмунд Карвестр, стоя передо мной.

Я передала ему, неравно сглатывая. Лезвие так близко, что одно неловкое движение и мне пустят кровь. Может быть я не умру, но будет больно.