Рохля Несчастливчик - первый пулинский путешественник

— Он должен быть где-то рядом! — рыкнула паучиха и, набрав в грудь побольше воздуха, рявкнула на всю совиную площадь: — Разойдис-с-сь, народ! Где мой возлюбленный?! Я ус-с-слышала его песню и…

— Уху… Фанатка? — поскучнели заинтересовавшиеся было птицы.

— Говорю ж-ш-ше, возлюбленная! Вот он, Рохля хоблин! — арахнидка ловким движением выдернула друга из пернатых клещей и подняла высоко над толпой.

—Это принцесса… уху… заколдованная! — проорал с задних рядов неугомонный стражник.

— А-а-а! — протянул недоверчивый филин. — Тогда… уху… понятно!

Возбужденное уханье и перешептывание слились в громкий гул, по эмоциональности сравнимый только с жужжанием потревоженного улья. Почти минуту звук нарастал, а затем, будто повинуясь невидимому колдуну, резко стих, и совы расступились, пропуская спутников в “святая святых” — за сцену. На Несчастливчика толпа поглядывала так недобро, что он предпочел уцепиться за мохнатую лапу ослиной “принцессы”.

Гримерной музыкантам служил обыкновенный сарай, где, судя по ошметкам сена и мышиному помету, еще совсем недавно разводили кормовых грызунов. Кроме совиной еды и еды для совиной еды в ветхой постройке красовались перевернутый деревянный ящик, неумело притворяющийся стулом, цветочные венки разной степени потрепанности и большое зеркало, в котором отразились три одинаково удивленно-возмущенные морды (лицо среди них было только одно, а потому не считается).

— Ты! — прошипела паучиха и грозно клацнула жвалами. — Значит, ты с-с-сюда с-с-сам подалс-с-ся?!

Ослик, развернувшись одним прыжком, вжался в стену и отчаянно замотал головой.

— А мы… — шаг, — тебя… — еще шаг, — спас-с-сать… — дальше шагать было некуда, и Люссся яростно выплюнула последнее слово: — приш-ш-шли!

— Спаси-и-ите! — неуверенно пискнул осел, окончательно выведя из себя молчавшего прежде Рохлю.

— Я думал, мы с тобой товарищи! Герой и его верный скакун! Я думал, мы друзья! А ты… ты… сволочь ты поющая! Вот!

Поющая сволочь бросила затравленный взгляд на единственный выход и, зажмурившись, взмолилась:

— Не убива-а-айте меня! Я вам еще пригожусь!

— В качестве мяс-с-са? — скептически хмыкнула паучиха.

Глазки у осла забегали, мысли в голове сменяли друг друга так быстро, что если прислушаться, можно было различить едва слышное гудение.