Милый мой Игнатиус

Если днём где-то хлопала калитка, лаяла собака, тарахтел трактор, то теперь даже ветер не подвывал в трубах, и в этой тишине мы двинулись по тропинке вглубь темноты. Первым шёл Водянкин, за ним жабоид, третьим я и замыкающим Горбунок. Жабоид щёлкнул пальцами, и на ладони у него возник светящийся шар. Он выпростался из воздуха сначала малой искрой, а потом вырос до размеров теннисного мяча. Вокруг стало чуточку светлее, по снегу, по лицам побежали лазоревые волны, заколыхались полярным сиянием. Водянкин тот час обернулся и погрозил Дмитрию Анатольевичу кулаком.

Свет погас.

Петляя вместе с тропинкой, мы обошли половину деревни и остановились возле глухого тына. Темнота за жердинами казалась ещё более тёмной и зловещей, чем по эту сторону. По правую руку находилась калитка, однако Водянкин проигнорировал её и двинулся влево. Как ни странно, но снег вдоль тына был утоптан, видимо, постарались многочисленные посетители деда Лаюна.

Шагов через сорок Водянкин остановился, похлопал по жердинам и легко развёл их в стороны.

Открылся узкий проход, в который жабоид мог пролезть свободно, а я при некотором усилии.

— Всё, дальше я с вами не ходок, — старейшина тронул меня за рукав. — Слышь, Игнатиус... Ты того, сам понимаешь... Если уж по-иному не получится, так пристрели его, что ж теперь поделать.

Я не стал обещать. Мне, конечно, не сложно ещё одного мирянина на себя взять — одним больше, одним меньше. Но не слишком ли быстро я превращаюсь в монстра?

— Ты слабость его обещал назвать, — повернулся к Водянкину жабоид.

— Слабость... Да, есть у него. Как в избу войдёте, в углу возле печки увидите старый веник. Ценный он для Лаюна, подарок от бабушки. Так вы пригрозите в топку его бросить. Но помните, более одной тайны он всё равно не откроет, хоть всю избу сожгите.

Странная слабость — веник — впрочем, у каждого они свои. Я пожал Водянкину руку и первым сунулся в лаз. Жердины сдавили грудь словно тиски. Затрещали рёбра, от неожиданности и боли я едва не закричал.

Водянкин и жабоид дружно начали проталкивать меня внутрь. Стало ещё больнее, я заелозил, выдохнул, и пусть с трудом, но пролез-таки на другую сторону, вернее, вывалился в сугроб. Лицо обожгло холодом, в рот набился снег. Пытаясь вдохнуть, я кое-как поднялся на колени, потянул воздух носом. Что это было? Боль продолжала давить на грудь по-прежнему, но уже понемногу отпускала.

Между жердями проскользнул жабоид и присел возле меня.

— Ты... как? — прохрипел я.