Милый мой Игнатиус

Я предложил превратить Горбунка в снегоход или в самодвижущиеся сани — в каком-то старом фильме я видел такие — но жабоид сказал, что этим мы привлечём к себе лишнее внимание, а нам нужно оставаться незаметными. Сам Дмитрий Анатольевич старательно изображал из себя разведчика: шёл пригибаясь и прячась за деревьями, хотя с его ростом делать это было совсем не обязательно. В отличие от него, я шёл прямо. Плевал я на разведку и на то, что меня кто-то заметит. Ересь какая-то. Ничего не имею против, когда подобными вещами занимаются профессионалы или дети, и у тех, и у других есть к этому процессу определённый интерес.

Пребывая в расстроенном настроении, я едва не уткнулся в толстяка на лыжах. Он вышел из-за кустов: синюшная морда, мешки под глазами, обвислые усы зелёного цвета. Если бы он просто лежал, я бы решил — утопленник, благо речка рядом и не важно, что покрыта льдом. А так... Стиляга?

Рука привычно потянулась к обрезу.

Толстяк некоторое время молча разглядывал нас, причём делал это откровенно, нагло, словно мы его собственность, с которой он ещё не решил как поступить: то ли продать, то ли выкинуть, то ли на комод поставить. Все эти сомнения легко читались в его мимике — в движениях губ, глаз, щёк и даже в подрагивании усов.

— Чё уставились, недоноски? — совершенно недоброжелательным тоном произнёс он. — Здороваться мамки с папками не научили?

Жабоид поклонился.

— Премногого вам здоровья, уважаемый старейшина.

Я сразу подумал: если Дмитрий Анатольевич кланяется, значит, это мирянин. Да ещё какой-то старейшина. Надо тоже поклониться — и поклонился.

— То-то же. А то глядите, я и по-иному могу. Знаешь, небось, кто я такой?

Вопрос адресовался жабоиду.

— Как не знать, уважаемый старейшина? Вас каждый знает.

— То-то же, — хмыкнул толстяк. — Со мной не балуй. Чего шляетесь тут, бездари неразумные?

— Да вот, — неопределённо повёл рукой жабоид, — гуляем. Любуемся, так сказать, окрестностями.

— По сугробам и в стужу? Однако непонятное любование у вас получается. Худое чего мыслите?

— Кто ж против вас худое мыслить будет? Мы себе не враги.

— Против меня может и нет, а против иного кого, так в самый раз.