Милый мой Игнатиус

Дворецкий отвесил поклон и удалился. Я разделся, вынул из шкафа халат и вдруг осознал, что устал, как собака. Сутки без сна. Споры, стрельба, откровения. Руки опустились, навалилась слабость. Я дунул на свечу, но свеча оказалась магической, под моим дуновением она даже не трепыхнулась. Я провёл ладонью над огоньком — он и не обжигал тоже, значит, спать придётся при свете.

В дверь постучали. Дворецкий с завтраком?

— Войдите, — позволил я.

Вошёл Фархунд. Он скользнул по комнате подозрительным взглядом и быстро закрыл за собой дверь.

— Ты один, друг мой?

Он беспокоился. На его лице застыла озабоченность, и, стало быть, пришёл он ко мне не ради дружеской беседы.

— Как видишь.

Но глазам он не поверил и принялся шептать заклинания, аккомпанируя словам жестами рук. Через минуту, не обнаружив ничего плохого, он облегчённо вздохнул и посмотрел на меня уже своим обычным добрым взглядом.

— Как я беспокоился за тебя, друг мой...

— Фархунд, у тебя какой уровень магии? — перебил его я.

— Второй. Игнатиус-ака, я пришёл разговаривать с тобой. Очень нужный нам с тобой разговор. Не будем отвлекаться на мелочах.

— Второй? Значит, ты сильный волшебник?

— Не сильный, нет, — он призадумался на мгновенье. — Хороший.

— Ну так если ты хороший волшебник, то мог бы догадаться, что я хочу спать и мне сейчас не до разговоров.

Фархунд повёл рукой, и моя сонливость, а вместе с ней и усталость, исчезли. О, как! Я снова был готов сражаться с гномами, бегать от законников, спорить с Василисой.

Хотя насчёт спорить с Василисой я поспешил, будет достаточно, если я просто побегаю от законников.

— Что ты сделал?

— Я дал тебе хушҳолӣ ва қувват — бодрость и силу, друг мой. Но это скоро пройдёт, поэтому давай говорить, пожалуйста.

В общем-то, я так и так был готов говорить с ним, друг всё-таки, а друзьям отказывать нельзя, но с бодростью наше общение станет лучше.

— Слушаю тебя, Фархунд, что ты хотел?

— Есть одно дело, Игнатиус-ака, который ты должен знать, — он говорил тихо, как будто боялся быть подслушанным.

— Пройдёт время — день, два, неделя, и Василиса попросит отдать артефакты, который ты добыл. Не отдавай! Это плохо. Неправильно! Пока артефакты твой, ты сильный и здоровый. Шумо бехатар ҳастед[1]. Как заберёт артефакты, сразу жизнь твой не будет значить сломанный сомони, дирам[2], копейка.

— Грош, — уточнил я. — Не будет стоить ломаного гроша.