Театр одной актрисы

Его глаза, что метали молнии, теперь были просолены морем. Его сила ушла в белый песок морского дна.

Но Акатош не сдавался. Семнадцать долгих веков он тщетно пытался вырваться из оков. Семнадцать веков он надеялся сбежать из морских глубин. Гнев его был велик, но не было ему выхода. И Акатош смирился.

На восемнадцатом создал он жизнь. Созданное его желанием чудовище погубило неисчислимо много морских созданий Хен. Зубы чудовища разрывали чужую плоть, его кожа сочилась ядом.

- Я выполнил твое желание, Хен! Освободи! – кричал побежденный Акатош, и его страшное создание вилось вокруг него, царапая своего создателя ядовитым гребнем.

- Нет, бог ярости. Ты создал смерть. Это мыслящая, голодная, живая смерть. Я просила не об этом.

И возродила взмахом руки погубленное. И стала приходить к Акатошу, говорить с ним, учить его.

Раз за разом Акатош пытался создать жизнь, но все его творения были ужасны и смертоносны. Даже водная лилия, которую он создал из морской соли, сочилась ядом.

Теперь в морских глубинах жил страх, царствовала смерть, лилась кровь, которую так не любила Хен.

Но в один день Акатош, задумавшись не о гибели и страхе, а о солнечном свете и мире, создал ракушку. Перламутровую, маленькую ракушку с крошечным моллюском внутри. Без жвал, яда, без страшных щупалец и зубов.

И тут же водные путы опали. А Акатош держал на ладони жалкую ракушку и не мог поверить, что для создания такой маленькой и ничтожной жизни нужно столько сил.

Акатош преклонился перед Хен и сделал ее своей женой. А Хен научила его не только ценить жизнь, но и создавать ее.

И они вернулись в мир. Возродили то, что было прахом, обернули боль и кровь радостью и счастьем. Их детьми стали люди – первые короли первых государств. Три короля человеческих стран -Балн, Кьяр, Орен, и Каспада – морская ведьма, королева островов.

Акатош и Хен подарили всему человеческому роду особое благословение – археи. Духи крови, духи жизни, которые были с благословленным с рождения и разделяли с ним смерть.

***

Ирдан Верден не спал. В трактире немилосердно воняло капустной похлебкой, в скудной комнатке на соломенном тюфяке кусали блохи. Ирдан давно привык к шелку и бархату, к чистоте, к аромату благовоний, и теперь страдал.