На изнанке чудес

Арнии бились в силках, рискуя повредить крылья, и плакали, как дети. Пелагея выпускала их по одной. Становилась лицом к сосне и на древесном языке вежливо просила спустить ветви. Сосны проявляли удивительную покорность. Им и самим не терпелось поскорее избавиться от груза.

Когда дождь слабел, начинали роиться и надоедливо жужжать над ухом комары. Испив кровушки человека-клёна, они моментально падали замертво. А вот кровь Пелагеи пришлась им по вкусу.

«Сла-а-аденькая, – пищали они. – Устроим, братцы, пир горой!»

И чем ниже садилось солнце, тем сильнее пробуждался у них аппетит.

Под конец у Пелагеи зудело всё тело. Даже непромокаемый плащ не спасал.

– Десять арний, – подсчитывала она, почесывая левую лопатку. – Из них две раненых – вылечила. Три капкана под палой листвой обезврежено. Интересно, как там Киприан поживает?

Киприан тем временем выпустил из ловушки двадцать третью арнию и со спокойной душой разломал девятый по счету капкан.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – сказал он.

– Пожалуй, на сегодня хватит, – сказала Пелагея и огорчилась, что фонарь улетел в неведомые края.

Сейчас бы зажечь огонь да осмотреться. Ночью чудеса и опасности ходят бок о бок. Например, маленький милый ёжик, который копошится в черничнике, и разъяренная дикая свинья.

Минуточку! Свинья?!

Услыхав хрюканье и визг, Пелагея бросилась наутёк. Свинья поняла, что ее боятся, хорошенько принюхалась и с удвоенным хрюканьем рванула следом. Вторым чудом после ёжика стал тот факт, что Пелагея сумела отыскать в темноте дуб с ленточкой.

Припомнив фразы, какими принято умасливать деревья, она обняла дуб и взмолилась:

– Склони ветви, о, могучий повелитель зверей и букашек! По всему лесу гремит твоя слава! Соки в тебе текут благородные, а жёлуди я собираю в отдельную коробочку, чтобы их не съели свиньи, и тщательно проращиваю в тепле.

Речи дубу польстили, но кое-что всё-таки не понравилось. Пелагея напрасно его обняла. Он был из тех гордецов и недотрог, которые и корнем не пошевелят, если к ним прикоснуться.

В общем, дуб прикинулся глухим. И Пелагее ничего не оставалось, кроме как лезть наверх самой. Дикая свинья опоздала. Несмотря на ярость, она всё-таки была неповоротливой. Пелагея забралась повыше, крепко вцепилась в ветку и замерла. Но свинья не собиралась сдаваться раньше времени. Чего у нее было не отнять, так это упрямства.

Она забегала туда-сюда у подножия дуба в предвкушении, что добыча сама на нее свалится, и между делом лакомилась желудями.