На изнанке чудес

И действительно: чудодейственные объятия исцелили Юлиану в единый миг. Осталась лишь приятная слабость.

– А теперь ложись на бочок – и баиньки, – заботливо сказал человек-клён, возвращая ее голову на подушку. Юлиана была покорна, как овечка. И это надо было видеть.

Утром слабость не прошла. И когда Пелагея узнала, что стряслось, убежала на улицу в одной сорочке. А когда вернулась, у Кекса и Пирога одновременно потекли слюнки. Обормот со своего «царского трона» тоже глядел да облизывался.

Пелагея свернула шею одной из своих немногочисленных кур и намеревалась приготовить питательный бульон.

– Косточки! Можно мне косточки? – Вертелся у ног нетерпеливый Пирог.

– Погоди ты! Сначала их надо отварить. Хозяйка твоя приболела.

– Так бульон для нее? – удивился Кекс.

– А то как же!

Обормот послушал да намотал на ус. Пирог тоже кое-что смекнул, но виду не подал. Его выводы были незатейливы и звучали бы приблизительно следующим образом: «Если хочешь, чтобы тебя накормили вкусненьким, захворай.

Киприан непринужденно спустился в гостиную по винтовой лестнице и был как-то уж больно весел.

– Чай? Кофе? Или потанцуем? – спросил он, нависнув над парящим ложем Юлианы.

– Уйди с глаз моих! – измученно проговорила та. Но Киприан лишь засиял на нее ослепительной улыбкой.

– Пелагея! – взмолилась Юлиана. – Видишь, что он вытворяет?! Выгони его куда-нибудь, чтоб над душой не стоял!

Пелагея сию же минуту возвестила, что бульон готов, вручила Юлиане полную тарелку и заставила съесть всё до последней ложки.

Пока Марта с Теорой уписывали бульон, закусывая краюшкой хлеба, а Майя безнаказанно лепила из этого же хлеба человечков, Пирог провернул во дворе свои грязные делишки и вернулся довольный.

– А колечко даже краше, чем прежде, – заявил он как бы между прочим.

Марта поперхнулась и отставила миску. Аппетит у нее начисто пропал. Зато Майю точно вихрем сдуло – так резво соскочила она со скамейки и умчалась за порог. Под спешащими на запад серыми облаками природа выглядела унылой и какой-то простывшей. Печально шелестели березы, и в их ветвях, как седина, проступало редкое золото. А в траве – пока что еще зеленой и сочной – сверкал чистейший изумруд в оправе из серебра.