Крайняя необходимость

Великанов заварил по пятьдесят граммов заварки на кружку, и пока она настаивалась, Гном развивал свою мысль:

– Баньян – хитрое дерево. Семечко баньяна попадает в трещину коры другого дерева и растет, оплетая своей кроной крону дерева-хозяина. Потом баньян пускает вниз корни, они утолщаются и превращаются в стволы. А крона ползет дальше. Представляете?

– Вы, похоже, большой поклонник ботаники? – предположил Великанов.

– Я к чему веду... – не отреагировал Гном. – У дерева-леса может быть несколько тысяч стволов! Этот баньян живет много веков, пока его не уничтожит буря там или наводнение.

Так вот, наши леса вокруг лагерей – это же сущий баньян, как вы считаете? Одно сплошное дерево – один сплошной лесоповал.

– Неплохой образ, – оценил Великанов.

– Стараемся, – скромно покивал Гном. – Чаек заварился?

Великанов подвинул ему кружку.

– Спасибо... Я смотрю, неплохо вы тут устроены, уважают вас, ценят. Ну и правильно делают.

Великанов неопределенно пожал плечами.

– Это я к тому, что срок-то на вас немалый висит – за двойное-то убийство.

Значит, понимают люди: доктор Великанов к нам надолго пожаловал, надо создать ему подходящие условия для работы... ну и вообще для жизни. Условия для жизни – это ведь важно, а, Сергей Сергеевич?

– Вы о чем сейчас говорите? – Великанов чувствовал в этих общих фразах какое-то скрытое напряжение. То, что его собеседник, совсем недавно появившийся на зоне, уже был осведомлен о его личных обстоятельствах, большого удивления у Великанова не вызвало, хотя все равно было неприятно.

– О чем говорю? О жизни нашей грешной. Вы знаете, Сергей Сергеевич, что в Ветхом Завете продолжительность человеческой жизни определяется в семьдесят лет?

– Точно? – засомневался Великанов.

– Точно, – успокоил Гном. – Девяностый псалом, не трудитесь проверять. И что еще важнее, Геродот говорит то же самое. Но это неверно и основывается на грубом, поверхностном толковании каждодневного опыта.

Великанов уже не удивлялся ни Ветхому Завету, ни Геродоту.

– Почему? А как же Данте? «Земную жизнь пройдя до середины, я заблудился в сумрачном лесу». А ему было тридцать пять, когда он это написал. И в эпоху Возрождения полноценную жизнь оценивали в семьдесят лет.

– Ерунда! – отмахнулся Гном. – Если бы естественная продолжительность жизни была семьдесят – восемьдесят лет, то люди умирали бы в эти годы от старости. А на самом же деле все не так, и вы как медик знаете это лучше других.