Рекламщик в ссылке для нечисти

Василий и сам не знал, с чего ждал варёное. Его это всё так доконало, что он так и сидел, уставившись в пустоту, пока руки не высохли, и только потом вышел на улицу, чтобы счистить со штанов остатки.

Конечно, ничего не отчистилось, надо было застирывать, а он не ходил за водой. Осталась, может, кружка, может, две. Потому Василий пошёл в баню, а оттуда как раз вышел Горыня, весь румяный, в свежей рубахе, и рассказал, как хорошо его банник попарил, он будто на свет заново родился. И банник виднелся в дверях за его спиной, приговаривал, что завсегда рад гостю дорогому.

Василий с тоской на лице прошёл мимо, спустился с холма, встал на камни у родничка, зачерпнул воду, втёр в штаны, поскользнулся и уселся с плеском, только лягушки прыгнули в разные стороны и недовольно раскричались.

— Да пошло оно всё, — сказал Василий в пустоту.

Штаны он застирал прямо так, сидя в воде и глядя в никуда. Потом выбрался, оглянулся, убедился, что зелёная слизь с камней въелась в ткань сзади, и пошёл, чавкая кроссовками, обратно домой.

Добряк сидел у себя, выглянул в окно и тут же спрятался. По-хорошему, с ним стоило поговорить ещё вчера, но тогда хотелось подумать, а сейчас не было настроения. Василий прошёл мимо.

Дома он поел вообще без аппетита, даже сразу не понял, что хрустит на зубах, а это яичная скорлупа попала в тарелку. Василий её прожевал. Ему было уже всё равно.

Потом он опустил голову на руки и так и сидел, пока снаружи его не окликнули. Пришёл Хохлик, скакал перед дверью, хотел, чтобы Василий шёл к Молчану.

Всё же он пошёл. Только зачем его звали, неясно: Молчан не работал, спал в ларе, и Любима с Деяном тут не было.

— Идём, идём! — позвал Хохлик, потащил дальше, к дому плотника. Там они все и нашлись: и Деян, и Любим, и этот проклятый Горыня, как будто его клонировало и разнесло по всей деревне.

Деян в кои-то веки был доволен. В его дворе пахло деревом и смолой, шешки возились в стружках, карабкались на уложенные штабелем доски. В приоткрытом сарайчике ждали своего часа таблички с указателями, и Любим как раз трудился над одной. Присмотревшись, Василий понял, что тот опять перерисовывает русалку.

— А зачем? — спросил он. — Хорошо же было.