Али баба и тридцать девять плюс один разбойник

– Я сейчас, только горло немного промочу.

– Ага. Да ты не торопись, я подожду.

– Мерзкий пройдоха, вшивый дровосек, хорек языкатый.

– Разумеется, дорогой брат. Это все?

– У-у! – взвыл Касым и пулей вылетел во двор.

Лишь за толстяком захлопнулась входная дверь, как со двора донеслись сильный грохот и треск дерева.

– Чтоб тебя шайтан побрал с твоим проклятым сундуком, будь он неладен! – гаркнул на всю улицу Касым, выбираясь из деревянных обломков и подвывая от боли в зашибленных местах.

– Ну вот, мама, ваш сундук и сгодился на праведное дело, – заметил Али-баба, на что старушка только головой покачала.

Веселости сына она вовсе не разделяла.

Касым вернулся с дутаром лишь поздно вечером, когда Али-баба с матерью уже собирались укладываться спать. Удобно устроившись под распахнутым настежь окном, Касым ударил по струнам и, отчаянно фальшивя, завел нудную песню о том, как бабочка порхала с цветка на цветок в поисках нектара, но весь нектар уже унесли проклятые пчелы, и бабочка должна была помереть с голоду… и так далее, в том же духе.

Али-бабу пение брата сначала забавляло, но потом ему стало совершенно невмоготу. Хотелось встать, подойти к окну и огреть Касыма чем-нибудь тяжелым, да так, чтобы он вообще разучился рот открывать и дергать струны. Но Али-баба решил подождать, чем все закончится, ведь не будет же Касым драть глотку всю ночь напролет, распугивая ночных тварей и не давая покоя соседям.

Али-баба ошибся. Касыму было ровным счетом начхать на покой соседей, равно как и на проблемы ночных тварей.

Одна песня сменяла другую, струны дутара надрывно звенели, того и гляди, готовые лопнуть. Фольклорные познания Касыма оказались поистине безграничны, неисчерпаемы и внушали Али-бабе благоговейный трепет. Ворочаясь на курпачах и закрывая уши то подушкой, то руками, Али-баба тихонько стонал, не в силах заснуть.

Но все когда-нибудь заканчивается. Закончилось и сольное выступление Касыма. Даже не закончилось, а резко оборвалось на полувздохе, полудзыне. Сосед Али-бабы, Ибрагим, первым не вытерпев пения Касыма, похожего на завывание любвеобильного, одуревшего без ласк кота, сбросил через забор прямо на голову барда-самоучки тяжеленный горшок, полный испражнений.

– Эк! – только и произнес удивленно Касым, выпустив из ослабевших пальцев дутар. Глаза Касыма сошлись на переносице и закрылись. Дутар, звякнув в последний раз, сполз по круглому пузу Касыма на землю и затих. Наступила долгожданная тишина.

Али-баба осторожно выглянул на улицу.