Али баба и тридцать девять плюс один разбойник

Как же тебя зовут, презренный лгун, решивший обобрать бедного несчастного духа?

– Ка… ка… – Глаза у Касыма забегали, а слова никак не хотели произноситься.

– Странное имя, – поразмыслив, заключил дух. – Необычное. И о чем только думают родители, давая детям такие имена.

– Да нет, – прочистив горло, быстро поправился Касым. – Меня зовут Касым.

– Касым? То-то я думаю, «Кака» странно как-то звучит. Тогда отвечай мне, Касым, какого лешего ты, не зван, не прошен, проник в мою пещеру? – громыхнул голос так, что на Касыме затрепетала одежда.

– Я того… музыкант! Ты… вы… мне… задаток передали, вот, – выдохнул с облегчением Касым, сложив наконец из слов подобие фразы.

– Ах, музыкант! Так ты брат моего любезного друга Али-бабы. Что же ты сразу-то не сказал?

– Да-да, я его брат! – обрадовался Касым, что все так хорошо разрешилось. – Брат моего дорогого и несравненного Али-бабы.

– А скажи мне, брат Али-бабы Кака-Касым, зачем ты припер с собой во-он тех двух мулов?

– Так, просто так, – замахал Касым на мулов рукой, чтобы те убирались с глаз долой, но мулы то ли не поняли его, то ли им было на все наплевать.

– Понимаю. Твой дутар, похоже, очень тяжел, раз его пришлось везти сразу на двух мулах.

– Да-да, – закивал Касым. – Все именно так, как ты говоришь, о дух!

– Ой, лгунишка, смотри у меня! Ладно, играй, раз пришел.

– А плата?

– Ты еще даже не взял в руки инструмент, рта не раскрыл, а уже хочешь, чтобы тебе заплатили? – поразился дух Сим-сим подобной откровенной наглости. – Играй, а там видно будет!

– Нет, я так не согласен! – Касым быстро поднялся с пола и приосанился, уперев руки в толстые бока. – Сначала нужно обговорить условия сделки.

– Нет, вы видали такое! Ну хорошо, за каждую твою песню я плачу по золотому.

– Всего лишь? – Лицо Касыма вытянулось от досады и разочарования.

– А ты решил, что я буду платить тебе мешками?

– Но я думал…

– Ты мыслитель или музыкант?! Играй, а нет – можешь убираться ко всем джиннам, – отрезал дух и выжидающе замолчал.

Касым обреченно вздохнул, отвязал от спины мула дутар, уселся на подушки, наваленные рядом со входом, и долго возился с инструментом, настраивая его.