…И грянул гром

Проснулся Голованов от осторожного, почти ласкающего движения пальчиком по обнаженной спине, да еще, пожалуй, от похмельной сухости во рту. Вспомнил все, что было ночью, и негромко произнес:

– Маришка?

– Да, милый.

– Не спишь? Она не ответила и уже в свою очередь спросила:

– Эти рубцы… раны?

– Вроде того, – отозвался он, переворачиваясь на спину. Обхватил руками ее белое, податливое тело, прижал к себе: – Не обращай внимания.

Она, казалось, не слышала его.

– Жалко, что так поздно встретила тебя.

«Началось, – хмыкнул Голованов, одновременно думая о том, что, видимо, опять придется „плести лапти“, оправдываясь перед женой. Оперативная разработка, которая закончилась ночной врезкой, и прочая ахинея, которым уже давно не верили жены. – Ну да ладно, отобьемся», – подумал он, целуя Марину в аккуратный, светло-коричневый сосок.

– Жалко, – повторила она, сдвигая руку вниз и прижимаясь к нему всем своим жарким телом. – Ты бы обязательно женился на мне.

– Так ведь, как сказал дедушка Ленин, все еще впереди, – хмыкнул Голованов.

– Не обнадеживай, – посерьезнела лицом Марина. – Я ведь действительно поверить могу.

Он засмеялся и, слегка отстранив от себя уже поплывшую Марину, посмотрел на часы:

– Все, графиня, подъем. Чего не успели, докончим потом. Мой босс не любит, когда опаздывают на оперативку.

– А если позвонить ему? – взмолилась Марина. Однако Голованов уже натягивал брюки.

– Маришка, лапочка, труба зовет. Мне же копытить сегодня придется.

Перед тем как распрощаться с Мариной, Голованов прошел в комнату ее сына, прислушался к шуму воды из ванной комнаты и, только убедившись, что Марина все еще принимает освежающий душ, изъял из тайничков таблетки экстези и травку.

– Так-то оно лучше будет, – пробормотал он, пряча наркоту в карман.

После чего вернулся на кухню, куда тут же вплыла раскрасневшаяся Марина.

– Ну чего сидишь? Хозяйствуй! – скомандовала она, обнимая Голованова за шею.

– Могём и это, – хмыкнул он, целуя женщину в нарочито приоткрытую грудь. И удивился невольно ее перемене. Вроде бы еще вчера вечером, когда она открыла ему дверь, это была убитая горем, сникшая от тревожной неизвестности мать, обзвонившая до этого все морги и больницы города, а уже ночью…

Все это было непонятно и в то же время более чем понятно.