Горький привкус победы

Сержант еще раз выстрелил наугад, но на этот раз ни в кого не попал. Тут же грохнуло снова – Ильин почувствовал, что грудь его разломилась пополам, впуская внутрь пламя. И так и не сумевший что-либо оборонить охранник свалился под ноги нападавшим.

– Сука! – Один из налетчиков сорвал окровавленную перчатку и в сердцах швырнул ее в сторону. Вынул носовой платок и попытался перевязать ладонь. – Зацепил все-таки. Больно как…

Пнул под ребро лежавшего без движения Ильина.

Второй скрипучим голосом заметил:

– Мокруха, начальник.

Плохо вышло. Роман недоволен будет.

– А мне накласть! – огрызнулся первый, прижимая раненую руку к груди, будто баюкая. – На Ромика вместе с Робиком и на прочих умников, вместе взятых… Все. Иди делай дело. Путь свободен.

Судьба смилостивилась над сержантом, он после второго тяжкого удара кованым ботинком, угодившим в висок, из пылающего ада реальности мягко переместился в прохладное недвижное забытье.

Очнулся на госпитальной койке спустя трое суток.

Шесть месяцев мыкался по больницам и санаториям. Получил инвалидность. И очень долго, почти десять лет, не мог вспомнить ни голосов преступников, ни произносимых ими слов…

…Вызвав лифт, Александр Борисович, как обычно, проверил, есть ли почта. Делал он это по-детски: привставал на цыпочки и заглядывал в прорезь ящика одним глазом, второй прищурив, отчего физиономия его становилась смешной и шкодной. Сам себя Турецкий, конечно, видеть со стороны не мог, однако поступал так, лишь когда в подъезде никого не было.

Даже кошек. Он и их стеснялся.

В темноте ящика белела корреспонденция. Чертыхнувшись, мастер следственного дела достал из кармана связку ключей. А увидев девственно чистый запечатанный конверт из плотного картона, выругался солонее и крепче. Анонимные послания в последнее время стали его раздражать. Аккуратно взяв письмо за самый уголок, Турецкий спрятал его в сумочку, в этакий мужской ридикюль, в котором обычно носил с собой документы на машину.

Тряхнул головой, словно пытаясь вытрясти из нее озабоченность, напялил на лицо беззаботную улыбку и поднялся в квартиру.

Предосторожность с улыбкой оказалась излишней: ни жены, ни дочери дома пока не было. Александр Борисович провел ладонью по лбу, будто маску снял, и стал самим собой – немного усталым крепким мужчиной с ироничным выражением лица.

– Ну давай, Шурик, поглядим, – обратился он сам к себе и прошел на кухню.