Эльфийский бык

Родители были в ужасе, тем паче, что скандал вышел далеко за пределы пансиона… пансион в тот же год и закрылся. Меня увезли. Я… не хотела уезжать. Просила оставить меня с Людочкой. Я даже придумала, что мы будем жить втроем. Я, Людочка и её ребенок… уедем в Петербург. Поступим на высшие курсы. Будем давать уроки…

- Кому?

- Кому-нибудь. Пашенька, не смотри на меня так. Мне было шестнадцать, и я пребывала в уверенности, что булки растут на деревьях. Образно говоря. Кулинарию нам преподавали неплохо… как ты понимаешь, матушка, услышав этакий план и гордую заявку, что поддержка рода мне не нужна, раз они все так, потеряла дар речи.

И я оказалась заперта в доме. Затем меня вывезли к тетке, от которой я пыталась сбежать… я писала письма Людочке, но не получала ответа. Это приводило меня в ужас. Воображение рисовало страшные картины. И в какой-то момент со мной случился истерический припадок. Я плохо помню, как это произошло, но матушка обеспокоилась… ладно, меня она считала пропащей, но ведь оставались сестры. Если бы пошел слух, что я не только легкомысленна, но еще и безумна…

Блины не лезли.

Вот… хорошие блины, но уже не лезли. А вот чай, тот вполне себе помещался, если подливать в кружку.

- Матушка привезла какого-то доктора. Он дал мне капли. И стало хорошо. Я то спала, то просыпалась, потом и вовсе пребывала в странном состоянии, когда вроде бы и понимаю, что происходит вокруг, но мне все это происходящее безразлично. И это длилось, длилось и длилось. Сколько – понятия не имею.

- А потом?

- Потом… потом все забылось.

Как-то. Более того, карьера отца пошла вдруг вверх. Дела семьи, не сказать, чтобы расстроенные, улучшились… а мне нашли жениха.

- Отца? – уточнил Кошкин.

- Да. Военный. Перспективный. Сильный. Рода старого, но и только-то… по меркам Петербурга завидным женихом он не был… да и…

- Имел на руках маленького сына сомнительного происхождения, - Кошкин решил избавить матушку от необходимости говорить вслух неприятные вещи.

- Павел! Я…

- С отцом у вас не заладилось, это я видел… чай, не слепой.

Но… я не знаю другой матери.

И это было правдой, пусть неудобной, но какая уж есть. Кошкин весьма не любил вспоминать о том, что было прежде. Сама его жизнь будто бы и началась именно здесь, в этом вот особняке, любезно отписанном матушке – а он упрямо отказался признавать княгиню кем-то иным – на свадьбу.

- И на отца не сердись. Он был хорошим человеком… - сказала Софья Никитична мягко.

- Знаю.

Не бросил ведь, хотя мог бы.