Дорогие девушки

А потом притащила из книжного шкафа книжонку какого-то поэта из современных. Раскрыла и ткнула пальцем в строки. Вот в эти вот:

«Но ведь растет народонаселенье.

Твои индусы, брат, не замечают?

Вот наши души – новые творенья?

Иль это прежние, дробясь, мельчают?»

Всего четыре строки. А я пыхтел десять минут, чтобы объяснить. До чего все-таки удивительная вещь эта поэзия. Каждое слово стоит двадцати.

Не знаю почему, но мне стало обидно. Вероятно, это из-за того, что за ужином я принял грамм триста водки, а после водки я всегда становлюсь болтливым, обидчивым и сентиментальным.

С Ириной у нас по-прежнему швах. Как две половинки одного куска. Только один из них свежий, ароматный, смазанный бутербродным маслом, а второй – засохший, черствый, грязный, несъедобный. Который из этих двух кусков я? Ответ очевиден.

Вообще, забавный у нас с ней был разговор.

– Ир, – говорю, – может, сходим куда-нибудь? Развеемся.

– Куда? – спрашивает, а сама смотрит так холодно, не глаза, а две замерзшие лужицы.

– В кино, – отвечаю. – Мы с тобой сто лет не были в кино.

– Турецкий, но ты ведь на самом деле этого не хочешь.

– Может быть, – отвечаю. – А может быть, хочу.

– Если и хочешь, то не со мной.

– А с кем?

– С кем-нибудь другим. Помоложе да поярче меня и другого пола.

Хотел возразить, а потом махнул рукой. Что тут скажешь? «Может, да. А может, нет». Хорош ответ.

– Ладно, – говорю. – Тогда ты, наверно, не будешь возражать, если я проведу остаток вечера в баре?

– Что ты, – говорит, – милый.

В последнее время бар тебе – дом родной. Разве я могу лишить человека дома?

– Не можешь, – отвечаю с кривой ухмылкой.

Она пожимает плечами:

– Тогда к чему эти вопросы? Иди куда хочешь.

Встала, собрала тарелки, бросила их в раковину и ушла в спальню. Вот и поговорили.

Ладно, я не в обиде. Бар так бар. Но на душе осадочек. И эти дурацкие вопросы в голове… Все время крутится – «Что же с нами, черт возьми, происходит? И когда это началось? И что такое „это“?

Кстати… вернее, совсем некстати, но… сегодня вечером позвонил Плетнев.

Говорит, утром в «Глорию» заедет какая-то барышня. Барышня «жутко волнительная». Позвонила и раскудахталась в трубку: «Подруга пропала! Убили, зарезали, утопили! Жуть! Кошмар!» В чем там суть я так и не понял. Не до того было. Вообще, надо завязывать с «Глорией». Надо, Саня, надо. Чувствую себя детсадовским полицейским. Скоро буду подряжаться на поиски детских подгузников.