Чеченский след

Оказывается, она и боится его, и рада ему… Ждет.

«Я сама виновата во всем, – думала Елена, стоя у окна, – и в том, что не дождалась, и в том, что вышла замуж, поддавшись на уговоры мамы, и в том, что назвала сына не так, как хотела, в честь его отца – Асланом…»

Она видела из окна, как сновали омоновцы по двору, заглядывая во все закоулки, обследуя все подвалы, видела она и то, как вышла бабушка с собачкой, как собачка облаяла «мерседес»…

Елена вскрикнула, она уже поняла, что будет дальше.

Аслана вытащили на проезжую часть, ловко скрутили, бросили на асфальт и врезали по почкам.

«Только бы этого не видела она», – мелькнула в голове Аслана мысль, и он поднял глаза на окна ее квартиры.

Елена стояла у окна…

Один из бивших его, тот, что врезал первым, заметил его взгляд, тоже увидел Елену и, спохватившись, приказал остальным:

– Хватит. В машину его…

Заломив ему руки за спину, двое поволокли Аслана за угол, и последнее, что увидел Аслан, был «газик», в который его с силой втолкнули, ударив головой о железный борт.

Аслан потерял сознание.

Он пришел в себя только в какой-то незнакомой ему квартире. Его попытались поставить на ноги, но он падал: ноги его совсем не держали, в голове стоял сплошной туман. Тогда его поставили на колени, придерживая с боков.

– За что? – силился спросить Аслан, но не мог, из его рта раздавалось лишь шипение, текла кровь…

Его били до тех пор, пока его глаза не превратились в две узенькие щелочки.

Наконец сказали:

– Можешь сам решить, жить тебе дальше или нет. Ты должен признаться, что являешься боевиком, что приехал сюда из Грозного совершать террористические акты, что собирался свою бывшую жену завербовать в отряд снайперов, а сына воспитать воином Аллаха…

Они включили камеру, очевидно рассчитывая, что после таких побоев человек не сможет сказать им «нет».

– Я не боевик. Я не хочу вербовать жену. А сына не собираюсь делать воином Аллаха…

И упал от очередного удара.

– Мы заставим тебя это сказать!

Его душили, потом отпускали, давая отдышаться, и снова включили камеру. И он сказал:

– Можете застрелить меня, но я все равно этого не скажу.

Его били долго – до самого вечера.