Министерство Апокалипсиса

Вдобавок её смешила моя смуглая кожа, сливающаяся с Пустотой. Глаза мои были до блеска яркими, отчего ей порой казалось, что на неё глазеют два летающих рядом светлячка. Лицо моё всегда отображало утомлённость, а потому «светлячки» казались сплюснутыми от двух накрывающих их «туч». Иногда «светлячки» вовсе пропадали, когда их закрывали выпадающие из резинки локоны, ранее являющиеся частью конского хвоста, висящим на затылке.

– А, не-не, не подумай, – смутился я. – Просто поглядываю иногда.

– М-м-м… Понятно, – она перевернулась на живот и положила ладони под щёки, уперев локти о толстую ветку.

Что, ждёте этого нелепого покраснения с фразами, вроде: «Что?! Нет! Конечно, нет!» А этого всего не будет. Будет лишь сердце, забившееся вдруг сильнее, и мгновенно прерывающееся дыхание, а всё остальное – лишь показуха.

– Возможно, – ответил я. – Но тебя это, смотрю, не удивляет?

– Не-а, – едва ли не шёпотом произнесла Афродита, надкусив яблоко, всё это время лежащее неподалёку от неё – вероятно, и выросшее совсем недавно, когда она спустилась на ветви.

«Ну, ещё бы, западает», – подумал я.

Лицом мила, а одевается, ходя по грани между раскрепощением и скромностью.

– Ты же Мансоур, да? – спросила Афродита. – Из Дуата.

– Анубис. Да, я, – угрюмо ответил я.

– Поня-я-ятненько, – зевнула девушка, уткнувшись лицом в листья, словно в подушку.

– Заскучал…

Я сидел, прижав ноги к груди, и продолжал пялиться в Пустоту, даже не замечая, как Афродита подбирается ближе ко мне своими нелепыми кувырками.

– А мы чем-то похожи, – сказала она. – Может, это знак? – захихикала. – А ты… как заскучать умудрился, ещё и таким молодым?

– А тебе-то откуда знать, молод я или нет?

Жителям Иггдрасиля понятие «время» было чуждо. Ни о его ходьбе, ни о молодости и старости, ни о дне и ночи никто не знал.

– Да-а-а… знаешь, жителю Дерева это всё сложно объяснить, – задумалась Афродита. – И ты ушёл от вопроса.

– Хм, – пожал плечами я, – само как-то. Заскучал и заскучал.

– Ясно-ясно. Значит, в другой раз обсудим, – Афродита улыбнулась.

Каюсь. Я соврал. Румянец, выдавший моё смущение, всё же был.