Рассказы для чтения в скоростном трамвае

Тусклые, как у снулой рыбы, а внутри медленно разгорался нехороший красный огонёк. Старичок нас оглядел, причём, мне показалось, что свет зажигалки ему только мешал. Потом довольно улыбнулся и сказал:

- Шалом наахаль.

У меня тут же отнялись руки и ноги. Я замер как столб посреди коридора, а в голове крутится только, что «наахаль» на иврите – еда. Пища. Мы, получается, для этого старичка просто пища. Мгновенно поверил и в вампиров, и в прочую нечисть. А Ася вновь сощурилась, только на этот раз удивлённо, и спросила:

- Чего?

Тут старик улыбнулся, и я увидел, как два его клыка потянулись вниз, а глаза загорелись совершенно адским багровым пламенем.

Асенька завизжала, выдернула из-за пазухи здоровенный деревянный крест и ткнула вампиру прямо в лицо. Тот скорчил недовольную мину.

- Ой! Я вас умоляю, - с неожиданным одесским выговором произнёс он. – Тут вам не занюханная Тгансильвания какая-нибудь. Ви оглядитесь вокгуг. Это-таки Изгаиль. Богоданный и благословенный. А я? Ви-таки думаете я казуальный хгистианский вампиг? Ха! Да сказать шоб да, так вовсе даже нет.

И не надо махать вашей дегевяшкой пегед моим лицом. Шоб я так жил, как она мне всё гавно. Кгест! Ха! – старик усмехнулся, и мне показалось, что изо рта у него при этом вырвалось еле заметное облачко фиолетового дыма.

– Пгидумалось же в вашу дугную голову. – продолжал вампир, становясь при каждом слове всё подвижнее и энергичнее. – Ви лучше сходите в синагогу, возьмите там могендавид, и им пегедо мной помахайте. Я тогда хоть «тода раба» скажу.

Я даже заслушался, несмотря на сложившуюся ситуацию. Вот уж не ожидал, что где-то сохранились носители прославленного одесского слога. Они же, вроде, ещё в прошлом веке вымерли. Я посмотрел на старика внимательнее. Это люди вымерли. А он, значит, и не собирается. Он, значит, действительно вампир.

А дедок преобразился. Плечи расправил и стал почти на голову выше. Зубы ещё удлинились. Нос затрепетал, словно унюхал что-то вкусное. Видимо, так оно для него и было.

А я не могу пошевелиться, тело от ужаса как не своё. И тут Ася ему так улыбается, и спрашивает:

- Всё равно, говоришь? А так? – и со всей силы крестом ему по лбу – хрясь!

Старик где стоял, там и рухнул. А моя боевая хомячиха хвать меня за руку, и наружу. Сейчас и не вспомню, как до машины добежал, как потом через ночь по незнакомой дороге до самого Кабабира нёсся. В себя пришёл уже за столом у тёти Двойры. Ася напротив сидит, щучий хвост наворачивает.