Упругая метафора

Ещё не успев приступить к рыжим трупам их любви, осколкам чашки, что являлась Атлантидой, Геннадий в сильном истощении праведника, бредущего по безбрежной пустыне покаяния, неистово кричал, проговаривал языческие речитативы, молитвы и литания Богу:

— Вот дура! Дура тупая! Как можно быть такой криворукой?!

Осколок за осколком и ещё одним осколком — он собирал букет из цветов зла, в которых, однако, таилась красота смерти и страданий. Один из оранжевых бутонов, пахнущих плохой керамикой жизни и не менее отвратной краской с запёкшимся как кровь кофе, закатился между скалами, между Сциллой и Харибдой, прозванных в народе кухонными тумбочками.

Но, сорвав цветок, он увидел, словно зритель в театре Шекспира, раскрывающийся занавес его судьбы. На сцене перед ним предстало золотое сияние величия и бессмертия. Святой Грааль, философский камень алхимиков, сердце Диавола, приоткрытый ящик Пандоры, сохранивший на дне своём лишь надежду.

Геннадий.

Увидел.

Ложечку.

— Ну ни хуя себе, я думал, что потеряли. Мать твою, она стоит дороже, чем мой айфон.

И ведь не зря. Не зря, ибо на айфоне было изображено яблоко — символ грехопадения, возрождённого в человеке стыда.

Недаром плод надкушен. Грехов прошла пора. И род людей искушен. Он уж изведал зла. И все, что ему надо, — прощения и внеземного блага.

Моря высохли, бутоны увяли и выброшены в мусорку. Осталась лишь тонкая, а потому серебряная, нить, связывающая мир людей с хтоносом — кот. Геннадий, войдя в мистический транс, насыпал святому животному в бассейн миски жидкий корм, похожий на Ниагарский водопад низвергающий дерьмо пороков — или даже пророков — людских.

Надежда, душа, судьба этого мира, стыд, позор, надвигающееся счастье, все существующие истины радостно махнули хвостом и примкнули усатой мордочкой к источнику сакральной пищи.

После грехопадения с первого этажа Любочка вернулась, растрёпанная, как Ио, превращённая Герой в корову. Она вбежала в Азию своего дома к не менее своему Зевсу. Она увидела, что все вернулось на круги своя, узрела в руках мужа некогда потерянную бесценную ложечку, и глаза ее засверкали светом тысячи звезд.

Окутанная туманным сиянием, словно сошедшая с Олимпа совоокая богиня, она медленно подплыла, немного прихрамывая на правую ногу, нежно прижалась к мужу и ласково прошептала в его ждущее ее сладкого голоса ухо:

— Ген, я там на машину упала. Вмятина осталась. А машина-то твоя. Новая. Ты не обижаешься? Всё в порядке?

.

.

.

И это не просто точки. Это конец.