Ассоциативные безобразия

— Как!? — повернулся он к монаху, — кто вас предупредил?

— О чем? — спросил монах.

Петя посмотрел на меня:

— А где он? — спросил Чащин.

— Кто? Ах крест? — нашелся отец Сома. — Это отец архимандрит, он решил поменять… старый плохо держался, шатался от ветра, братья стали бояться… ходить подле.

— А… — Чащин стоял с открытым от удивления ртом, — ну ничего мы вам новый поставим, сценарий наш не читали? — спросил Чащин.

— Нет, какой сценарий? — удивился отец Сома.

— Фильма, мы же кино снимать к вам приехали, а там у нас… — Я махнул на него рукой, давая понять о договоренности и правилах.

— Ну, вы сами все увидите… — закруглил беседу Чащин.

— Вы из Москвы? — вдруг остановился монах и развернулся к нам.

— А вам бы хотелось, что бы мы были непременно из Москвы? Замучили меня уже этим вопросом: вы не из Москвы, вы не из Москвы? — Чащин стал дергать себя за рукав, изображая толпу мальчишек. Монах с «удивлением» посмотрел на него и… мне показалось, улыбнулся, с пониманием опуская глаза.

— Простите меня за грубость святой отец, я совсем не имел в виду вас и вашу любознательность, — Чащин хотел было положить ладонь на плечо монаху, сетуя на свой язык.

— Ничего сын мой, ничего, — монах перехватил руку и погладил ее, как то делают родители со своими детьми. Я видел, что одна из мышц Чащина дернулась вырывать руку, но попытка так и погасла, едва вспыхнул лишь в глазах его почти невидимым желанием. Мне вдруг показалось, что рядом с монахом и действительно стоит маленький послушный мальчик.

— Сейчас мы покушаем… с вами, отдохнем с дороги, то есть отдохнете после трапезы, и я вам покажу ваши апартаменты, — почти пропел старик еле слышным, но изумительно внятным голосом. Мы словно попали в чудесный сон, в котором людям не дает быстро двигаться некая волшебная сила светом разлитая повсюду и постоянно перетекающая внутри и снаружи.

Спустя четверть часа мы сидели за длинным столом и обедали в компании трех схимников, представившихся нам так: отец Варуна, отец Сурья и отец Сома.

На следующий день я не мог вспомнить ни слова из нашей беседы с монахами, осталось только чувство полной ясности. Ясность эта была трансцендентальной, без каких либо форм, исключающая не только слова и мысли, но и всякий «видимый смысл». Словно мы побывали на небе, словно нашими собеседниками были луна и солнце и говорили нам на понятном, но не переводимом для людей языке, языке освобождения. От чего было наше освобождение?.. я не знал.