Синдбад

Визирь-эмир

– Земля-я-я!..

– Кар-рамба!

Нет, как все-таки приятно после долгой дороги вернуться домой! Окинуть взором родные пейзажи, набрать полную грудь кружащего голову чистейшего воздуха, пропитанного ароматами трав и цветов, пройтись по знакомым улочкам, посидеть в чайхане с друзьями за пиалой чая, удивляя их рассказами о своих странствиях. А друзья будут внимать тебе, качая головами и восторженно цокая языками, недоверчиво вглядываться в твои глаза – не приврал ли ты, уважаемый, не присочинил ли чего лишнего.

Ну пусть даже и присочинил где, пусть малость приврал – что в том плохого? Главное, что вернулся, что тебя кто-то рад видеть, кто-то ждет, и ты ощущаешь себя не гостем в этом прекраснейшем из уголков земли, именуемым родным домом, а его частью…

Синдбада не ждал никто. Трудно было представить, будто его длительное отсутствие изводит тоской жадного чайханщика или продажного судью, высокомернейшего из высокородных эмира или распоследнего нищего грузчика в порту. Нет, они, разумеется, вовсе не прочь повстречать Синдбада где-нибудь в городской сутолоке.

У каждого из них свой интерес к его персоне.

Чайханщик, конечно же, мечтает придушить Синдбада за нанесенный материальный ущерб – чайхана, скорее всего, захирела, поскольку мусульманин, вкусивший от щедрот зеленого змия, уже не может считаться правоверным и, как правило, становится изгоем.

Судью больше волнует причиненный ему Синдбадом моральный ущерб путем внесения оплаты неустановленным шариатом и, более того, крайне оскорбительным способом.

Эмир – с этим и так все ясно. Если выжил после того памятного во всех смыслах вечера, то не иначе как в ожидании возвращения Синдбада выдумывал страшнейшую из казней, призывая на его голову все кары, какие только существуют на белом свете.

Что до нищих грузчиков, так те не прочь перекусить на дармовщинку, попутно развлекаясь свежими байками Синдбада-пустозвона, как они за глаза прозвали его меж собой.

Поэтому Синдбад, стоя на носу корабля, с грустью и некоторой тревогой взирал на знакомые очертания города, показавшегося на горизонте, откуда он так долго мечтал убраться и куда его теперь неумолимо влекло.

Влекло, разумеется, не из-за судьи с чайханщиком и тем более не из-за эмира – его влекли прекрасные девичьи глаза, сразившие Синдбада в самое сердце стрелой подлого Амура, или как он здесь называется – этот мелкий шалун с крылышками, тугим луком и волшебными острыми стрелами.