Дурак ты, домовой

А может, котам хужело от разбавленного обезжиренного и тоже химозного суррогата, которое люди нынче молоком называли, смешного — тьфу, дурость — процента жирности, а то и без оного вовсе, разработанного для селедок, толстеющих уже от одного запаха еды.

Видал Тимофей такую: приезжала к Ильиничне из города на неделю, а сбежала уже через день. Умаялась в гамаке лежать, а как пошла по хозяйству помогать… петух клюнул, козел чуть до разрыва сердца не напугал, спину заломило, когда нагнулась сорняк выдрать. ЗОЖница, тьфу через плечо трижды! Да ей не голодом себя морить, а впахивать надо, вот и подтянулось бы где нужно, а где не нужно убралось.

Так что правильное молоко Маруська давала, и вообще коза она правильная. Какая бы еще позволила доить себя домовому?

Тимофей лакал молоко и размышлял, что скоро год минует, а с ним исчезнет связь дома с ушедшим хозяином. И как бы ни хорохорился Прокопыч, хозяйство в упадок придет. Ведь не под силу домовому одному все тянуть. Он ведь хоть и хозяин, а всего лишь помощник.

Нет человека, не будет и хозяйства. Даже если человек… ну так себе труженник-умеха.

— Эх, дурак ты, Прокопыч. Зря председательского сынка чуть не придушил.

— А я предателей не люблю, — откликнулся домовой, зачем-то роясь в шкафу. — И захватчиков. Эта ж гнида колхоз распустила, а чего люди не разобрали — тогда многие в город подались — к рукам прибрала. Хуже фашиста. А я фашистов до сих пор не люблю и в свое время удавил немало.

— Ух, разошелся, — фыркнул Тимофей. — Боевое прошлое вспомнил.

Дурак ты, домовой. Что делать-то будем?

— Я знаю!

Тимофей глянул в сторону шкафа и — не удержался — издал приглушенный мяв, полный удивления, изумления... короче, опешил.

— Я, может, и не могу прочесть, что ты там карябаешь, а кое-чего таки умею, — гордо сказал домовой.

— Да уж… да… — протянул Тимофей. И заголосил на весь дом: — Ты куда?! Это на кого же ты нас бросаешь?! А как же Маруська, куры, хозя-я-я-я-йство!!!

— Молчи, дурак!

— Сам дурак!

На месте мужичонки невеликого — всего-то до средины ножки стола достает — роста, обросшего волосами так, что и одежонку не видать, которого с человеком удалось бы спутать разве только по пьяни (поскольку внимания на светящиеся глаза, скорее всего, не обратишь), стоял… таки мужик.

Вполне себе человеческого вида. А что одет по моде середины двадцатых, так кто ж нынче на такое смотрит? В городе вообще в рванине ходят и ничего.

— Говорил же: от города до нас — ночь пути. Вот я и подумал: скатаюсь.