А у кошек — лапки

Не мифологического, конечно, а кошачьего: с серой морщинистой кожей, длинным носом, «инопланетным» выражением на отталкивающей физиономии, которую при всем желании не выходило обозвать лицом. Глаза-плошки у существа светились. Губы кривились, верхняя приподнималась в оскале, обнажая изжелта-зеленые зубы.

— Знакомься, Лео, это ферра, — ехидно проговорил Леопольд. — Между прочим, некоторые люди находят голых кошек эстетически привлекательными.

«И я не вхож в закрытый клуб подобных извращенцев, — заметил Леня.

Леопольд хмыкнул.

Ферра глядела на них огромными буркалами и пока ничего не предпринимала.

«Это что еще за мерзкая хрень?!» — спросил Леня и, не сдержавшись, мяукнул.

— Почему мерзская? — похихикивая, осведомился Леопольд. — Ферры считают себя венцом творения… или, — он засомневался, — эволюции? Процесса становления идеального?.. Короче, чего именно они и сами не знают. Главное, венцом и идеалом!

«Они льстят самим себе!»

— Ну… не без этого, однако, Лео, ты должен быть счастлив. Это совершенство обратило на тебя свой царственный взор и позволяет содержать себя полностью.

Леопольд издевался. И делал это достаточно громко, чтобы быть услышанным не только Леней. Существо, которое язык больше не поворачивался именовать Катей, скуксилось, как уродливый младенец, вознамерившийся зареветь; кожа на носу собралась в отвратительные складки; рот раскрылся, и из него вырвалось сиплое то ли хрипение, то ли шипение, перемежаемое тихим свистом.

— Мряу! — вырвалось из новых легких Лени.

Леопольд принялся вставать неуклюже, но стремительно: сначала на четвереньки, затем на ноги. В человеческом теле ему было некомфортно и непривычно, но лиха беда начало. Он становился все выше и выше, и на кончиках пальцев его левой руки тоже вспыхивали маленькие синие искорки.

— Леонид… ты, чего? Это же я! — взвизгнула тварь голосом, ничем не напоминавшим привычный голос Кати, и, спустя несколько очень долгих мгновений просипела: — Догадалс…сся!..

Сделать ничего она не успела, поскольку Леопольд размахнулся и влепил ей пощечину: левой, уже полностью покрывшейся ярким синим пламенем рукой. Тварь не успела вскрикнуть, осыпавшись серым песком на ламинат.