Черные крылья

 Поначалу Арн собирался держать ухо востро – мало ли чего стоит ожидать от новой знакомой, особенно, если учитывать чем закончилась их последняя встреча. Но опасения сами собой отступили. Каждый раз, когда охотник смотрел на перерожденную ведьму, его не покидало чувство, будто он знает ее с самого детства. 

 Это ощущение настолько умиротворяло и расслабляло, что у Арна не нашлось сил воспротивиться. Сил вообще ни на что не нашлось. Так что Змееглазый, вопреки своему обыкновению, не польстился растерянной девушкой, находящейся в той же комнате, что и он сам.

 “А ведь Вэлфиар сказал, что теперь ведьма принадлежит мне, как рабыня. Интересно, а если ей приказать…” - таковой была последняя мысль охотника перед тем, как он окончательно погрузился в царство сна.

 Арну снилась мать. Он никогда прежде не видел ее, но был уверен, что не ошибся. Женщина с мягкими чертами лица сидела на кровати. Маленькая комнатка была залита солнечным светом, льющимся через мутные стекла узких окон.

 Правда, мужчина помнил отчий дом другим – лишенным уюта, грязным, неопрятным и каким-то чужим для всех, как и его хозяин. 

 Но во сне Арна все было иначе. Домы был другим. В это место охотнику хотелось бы возвращаться снова и снова, а все потому, что там бы его ждала мама.  Яркие лучи играли на ее  огненно-рыжих волосах, а в золотистых глазах разлилось безграничное море тепла и заботы.

 Мать Арна тихо пела для новой жизни, что росла внутри ее чрева и добрая улыбка не сходила с неестественно красивого лица. Подняв взгляд, женщина встала и протянула руки, словно хотела обнять кого-то. Всем своим естеством Арн подался вперед, отчаянно стремясь получить то, чего был лишен – хотя бы каплю материнской заботы и любви.

 Пропитанный чувствами сон вдруг взорвался мириадами ярких брызг, а чувство трепета сменилось головной болью.

 Осознание происходящего окатило охотника ледяной водой. Все, что он видел было сном. Но таким реальным. Устало проведя по лицу руками, мужчина вдруг ощутил нечто странное – слезы серебряными каплями слабо мерцали на его ладонях. В лунном свете они казались каким-то чуждым проявлением странного волшебства.