Отступники

Даже охранник на проходной, краем глаза заприметивший фиолетовые ткани камзола, чуть приподнял зад и открыл Виллу дверь, так и не оторвавшись от созерцания репродукции картины «кормящая мать».

Вилл прожил над Золотой Струей десять нерестов, но видел ее всего пару раз. А внутри и вовсе никогда не бывал. Ему очень хотелось пить. Так сильно, что предплечья свело судорогой.

Подозревая, что в тавернах должны подавать что-нибудь похожее на горячий чай, Вилл зашел внутрь, и теперь сидел за стойкой, ясными глазами глядя на бледного, трясущегося бармена.

- Чай, - коротко сказал ему Вилл.

- Придется подождать, - плаксиво выдохнул бармен. – О, Первый. Никогда ничего подобного у нас не заказывали. Один чай, - слабо крикнул он в сторону кухни. – Вам с ромом? – спросил он у Вилла, подмахивая пальцем слезы, накатившие на подбородок.

- Без.

- Без рома, - чуть слышно взвизгнул бармен в сторону кухни.

Там кто-то тоскливо выругался.

Вилл ждал. Он понимал, что погоня весьма вероятна.

Тем не менее, после освободительного рывка, он чувствовал, как его тело пытается сделать вид, что оно отошло по делам и скоро вернется. Транквилизатор за десять нерестов въелся в сами кости Вилла. Теперь организм неуверенно покашливал, в нерешительности поигрывал желудком и нервно сжимал сердце.

Вилл взял из побитого стакана перед собой зубочистку и сломал ее пополам.

Потом еще одну.

Это помогло.

- Зубочистки… - всхлипнул бармен, - …не для этого… поставил.

Он сполз по боковине стойки вниз, сел на полу, обхватив колени, и залился горючими слезами.

Вилл перегнулся через стойку и посмотрел на него с некоторым изумлением. Он начинал понимать, что с этим местом не все в порядке.

И здесь уныние, - подумал он спокойно.

Если б Вилл мог и хотел красиво говорить, он поделился бы с барменом, со всей этой прокисшей забегаловкой секретом совершенной защиты от депрессий.

Он бы сказал им, что всякая депрессия имеет в своей условной структуре нижнюю точку. Это не ее причина, но то, что дает ей возможность пожирать сознание. Слабенькая подсознательная надежда на жалость и сострадание. Она есть всегда.